– Это написано за несколько дней до гибели Коврова, если судить по дате, которой подписано письмо, – пояснил Туманов. – Стихотворение посвящено вам.
Кирилл закурил трубку.
– Там еще много стихотворений. Я просто не мог так быстро переписать.
Галина заплакала.
– Черт! – выругалась она. – Что же со мной жизнь делает?
Она достала из сумочки папиросу. Закурила. Подняла на Туманова высохшие глаза:
– Я хочу видеть все стихотворения Толи. Все черновики.
– Хорошо, – согласился Туманов, – завтра же принесу.
Туманов собирался. Он запихивал в чемодан бесчисленные Мишины фотоаппараты бесчисленных фирм и модификаций, коробки с негативами и напечатанными фотографиями. Аккуратно складывал в стопки и перевязывал бечевкой свои рукописи.
Носильных вещей у Мишки было мало, и Туманов выкинул их в окно вместе с матрасом. Осмотрелся. Вроде ничего не забыл. Оставалась только нехитрая мебель. И тогда он вышел из комнаты.
В телефонной будке на углу набрал «01» и сообщил, что горит комната по адресу: Сретенка, дом двадцать три дробь два, квартира шестнадцать, а также сообщил свою фамилию.
Вернувшись в комнату, он вынес вещи в коридор, аккуратно разложил на полу газеты, полил шкаф и стол керосином из припасенного бидона, на стол поставил принесенный с кухни керогаз[55] и поджег все это.
Пока пламя разгоралось, Туманов закурил трубку. Наконец заполыхал шкаф. Туманов выбежал в коридор и начал стучаться во все двери Мишкиной коммуналки с криком:
– Пожар!
Из комнат выскакивали еще не успевшие лечь и отойти ко сну люди. Из одной вывалилась целая компания. Там праздновали именины. Из другой – Туманов помог вынести ребенка. Потом таскал вниз чьи-то вещи. Бестолково носился вместе с жильцами по узкому и кривому, как Кривоколенный переулок, коридору. Взламывал чью-то дверь…
Как рассчитывал Туманов, пожарные приехали быстро. Подключили насосы, растянули рукава, начали поливать Мишкину комнату с улицы и из коридора.
Потушили скоро.
Туманов сидел на чемоданах среди зевак, слонявшихся около дома, и курил трубку. Брандмейстер рассказывал о пожаре корреспонденту «Вечерней Москвы». Жильцы постепенно возвращались в свои комнаты.
Один из соседей подошел к Туманову и предложил переночевать у него. Кирилл поблагодарил. Подъехал на редакционной машине Мишка.
– Все сгорело? – заорал он, подбегая к Кириллу.
– Комната сгорела, – ответил Кирилл.
– С аппаратурой! – застонал Мишка.
– Аппаратуру я всю спас, – Туманов открыл чемодан и показал, – даже увеличитель и красную лампу.
– Негативы сгорели! – застонал, хватаясь за голову, Мишка.
– Негативы я тоже спас, – открыл другой чемодан Туманов. – Фотографии твои все спас, – меланхолично перечислял Кирилл, – и штативы. И даже химикаты вынес. Вот пальто твое, пиджаки, куртка кожаная, ботинки, матрас…
– Так что же сгорело? – изумился Мишка.
– Комната и моя одежда, – печально сказал Кирилл.
– Бедолага ты, – обнял его Мишка, – ладно, с одеждой что-нибудь придумаем. Поехали пока что в редакцию… ночевать.
– Ты уезжай, – попросил его Кирилл, – а я устроюсь. Если не устроюсь, тогда приеду.
Галина сама открыла дверь.
– Что с вами? – спросила она, увидев закопченного и оборванного Туманова.
– Комната, в которой я жил, сгорела. Со всеми вещами в ней. Архив тоже сгорел. Осталось только то, что я переписал, – и Туманов показал перевязанные бечевками стопки в своих руках. – Извините. – И он повернулся, чтобы уйти.
– Куда вы? – остановила его Галина.
– В редакцию ночевать. Я пока там жить буду. Пока с местом не определюсь, – пояснил он.
– Заходите, – приказала Галина.
– Неудобно. Я стесню вас, – решительно отказался Туманов.
– Заходите же! – топнула ногой Галина.
И Кирилл вошел в ее дом.
Галина отложила листок.
– Что это значит? – подняла она голову к Туманову, который согревался чаем в стакане, всунутом в монументальный подстаканник.
– Я думаю – это шуточные стихи, – предположил он.
– Хороши шутки. – Галина опять взяла листок и перечла: – Есть вдвоем печали каравай!
– Там ведь есть и другие стихи… очень нежные, – заметил Туманов.
– Понимаете? – Галина почему-то начала злиться. – Понимаете, что это значит? Это значит, что я любила человека, которого не знала! Он был другим! Не таким, каким мне казался! Совершенно другим! И он скрывал это от меня! Почему? – почти кричала Галина. – Почему?
– Я думаю… – осторожно начал Туманов, – я думаю, он стеснялся своих стихов, как каждый поэт-любитель. Тем более перед вами.
– Передо мно-о-й! – возмутилась Галина. – Я его жена!
– Вы известная актриса, – мягко напомнил Туманов. – Я, профессиональный писатель, и то побаиваюсь вашего мнения. Думаю, ему еще труднее было признаться вам, что он пишет стихи.
