– Не знаю. Нам номер не сказали. Дали лопаты и велели копать здесь. В этой роте командир с усами такими… – и сержант двумя пальцами показал «висячие» усы комроты.
– А! Так это вторая рота. Комроты – старший лейтенант Бурыкин. Пошли отведу, там кормиться будете. – И боец, не торопясь, пошел по траншее.
– До свидания, товарищ майор, – отдал честь сержант, – до свидания, товарищ старший лейтенант. Спасибо вам.
– За что? – удивился Туманов.
– За то, что не бросили, – улыбнулся сержант и поспешил вслед за кашеваром.
Красноармейцы неуклюже откозыряли, потоптались на месте, но, так ничего и не сказав, последовали за своим командиром.
Миша открыл чемодан, достал оттуда две ложки. Одну отдал Туманову, а при помощи второй начал лихорадочно поглощать содержимое котелка. Через мгновение котелок был пуст, а краюха хлеба была съедена.
Наблюдавший за этим конвоир не выдержал и расхохотался.
– Чего смешного? – обиделся Миша. – Голодного человека не видел?
Но обида толстого обжоры еще больше рассмешила конвоира. Впрочем, скоро смеяться он перестал, но не потому, что пожалел Мишу, а потому, что в окопе появился капитан Шарафутдинов.
– Как копали? – спросил он у вставшего по стойке «смирно» конвойного.
– Хорошо копали, товарищ капитан. По-стахановски[70], – уверенно доложил конвоир.
– Одевайтесь, – распорядился капитан, – вас командир полка ждет.
– На расстрел? – поинтересовался Миша, у которого после еды значительно улучшилось настроение.
– Да, – спокойно ответил капитан.
Они подошли к командному пункту полка. Два связиста пробежали мимо них, у одного за спиной наподобие рюкзака была привязана огромная катушка с медным проводом, второй связист разматывал этот провод.
Полковник стоял спиной к ним впереди свой небольшой свиты. Метрах в сорока от командира полка стояли пять человек без сапог, ремней и знаков различий. Трое из них, судя по хорошим габардиновым[71] гимнастеркам, были офицерами, остальные – рядовыми бойцами. Перед ними застыла расстрельная команда.
– Пришли? – обернулся к корреспондентам полковник.
– Так точно, – негромко ответил Шарафутдинов.
– Начинайте, – распорядился полковник.
Лейтенант, начальник расстрельной команды, сделал шаг вперед и начал читать с листка, который он держал в руках, приказ:
– За самовольное, трусливое оставление своих частей, утерю вверенного оружия и предательство своих товарищей, по законам военного времени бывшие капитан Лиходеев, старший лейтенант Конопкин, старший лейтенант Васильев, рядовые Паршин и Ерофеев приговариваются к расстрелу. Приговор привести в исполнение немедленно! Председатель военного трибунала пятьдесят четвертого стрелкового полка сто двадцать шестой стрелковой дивизии полковник Берзарин.
Лейтенант-начальник сделал шаг назад и скомандовал:
– Заряжай!
Солдаты перевели затворы винтовок.
– Цельсь!
Расстрельная команда вскинула винтовки.
– Пли!
Раздался залп.
Приговоренные сразу же обмякли и повалились в разные стороны.
– А вы говорите «неприятности»! – сказал корреспондентам повернувшийся к ним полковник.
И пока хмурые солдаты скидывали тела казненных в заранее вырытую яму, полковник по пути к своему блиндажу, совершенно не заботясь о том, слышат его или нет, отрывисто доложил корреспондентам обстановку на текущий момент:
– Связь с штабом армии установлена. Там, в штабе, подтвердили и ваши личности, и ваши полномочия. Сейчас немцы начнут авианалет, а после него предпримут атаку на наши позиции. Поздно вечером в тыл пойдет грузовик с ранеными. Если в грузовике будет место и если вы уцелеете после всего, что здесь сейчас начнется, можете отправляться с этой машиной в тыл. Все!
И в это же мгновение небо загудело авиационными моторами.
– В-о-оздух! – истошно и запоздало закричал кто-то.
В мгновение корреспонденты оказались одни. Позиции обезлюдели. Люди забились в блиндажи, щели, какие-то немыслимые норы. Туманов и Миша побежали к ближайшей линии окопов и почти достигли ее, когда воздух над их головами лопнул, а на земле разорвалась первая бомба.
Горячей взрывной волной их перебросило через окоп на высокий земляной бруствер. Боковым зрением, уже падая, Туманов увидел, как над их головами пролетел огромный Мишин чемодан с фотолабораторией.
У них еще хватило остатков разума сползти с бруствера вниз, в окоп. Но как только они оказались на самом дне траншеи, дальше ими двигал только инстинкт самосохранения. Полный Миша полз по дну траншеи, пока не наткнулся на чьи-то ноги в грубых солдатских ботинках с распущенными обмотками, торчавшие из-под осевшей от взрыва бревенчатой крыши блиндажа.
Как осьминог, поэтапно, Миша вталкивал свое огромное тело в узкую щель к хозяину расхристанных ног. Но, видимо, блиндаж после обрушения сделался столь небольшим, что мог принять под свою защиту только Мишин торс, а ноги остались торчать снаружи.
Немецкие самолеты не торопясь заходили на цель, ложились на крыло и с диким воем сваливались в пикирование для бомбометаний.
