– У нас недавно аналогичный случай был! Пропал корреспондент. Нет его и нет. Должен был вернуться через три дня, а уж проходит месяц – его нет! Выяснилось: он пошел в боевой поход с подводной лодкой для сбора материалов для статьи, а лодка месяц была на боевом дежурстве… под водой!
Берг замолчал.
– Скажите, – попросила Галина, – у вас много корреспондентов в газете?
– Достаточно, – осторожно ответил Берг. – Точную цифру я не могу сказать. Это закрытая информация.
– Достаточно, – повторила Галина, – достаточно для того, чтобы газета выходила даже без этих семнадцати, о которых вы упомянули, плюс мой муж и Могилевский. Я права?
– Вы неправильно истолковали мои слова, – сжался Берг.
– Нет. Я правильно истолковала ваши слова, – встала Галина. – Вы богатый человек. У вас всего достаточно, даже метров над головой! Мне тоже достаточно… – Галина смотрела на него сверху вниз, – достаточно общения с вами.
Москва вымерла. Кто мог – давно уехал из города, мужчины от восемнадцати до пятидесяти лет были мобилизованы, наркоматы отправлены в Куйбышев[80] и Свердловск[81], а немногочисленные оставшиеся заводы и учреждения были переведены на казарменное положение. Было закрыто все: и магазины, и кинотеатры, и рестораны, и даже зоопарк.
Жить в Москве стало страшно и скудно.
По улицам медленно прогуливались тройные патрули. Через каждые пятьсот метров стояли обесточенные троллейбусы, в которых были устроены временные комендатуры. В троллейбусы отводили наиболее подозрительных из задержанных на улицах.
Окна полуподвалов на перекрестках бетонировались, в них устраивались пулеметные гнезда. Прямо посередине Тверской, напротив Моссовета, зияла огромная воронка от авиабомбы. Воронку уже оградили деревянным барьером. Взрыв повредил какие-то подземные коммуникации – из воронки фонтаном била вода, заливая проезжую часть. На краю воронки стоял мальчик лет семи, перекошенный тяжестью сумки с противогазом, и бросал вниз кусочки асфальта.
На другой, противоположной Моссовету стороне Тверской в клубах кирпичной пыли проглядывались руины пятиэтажного дома – результат прямого попадания бомбы. И дом, и воронка были результатами ночной бомбежки. Москву теперь бомбили каждую ночь.
Был конец июля.
Галина остановилась посмотреть на бесцельно слонявшихся по развалинам пожарных, на покрытые брезентом тела жителей дома, извлеченных из-под завалов… Суровый человек, по виду – районный начальник, сидел за уцелевшим на чьей-то кухне столом с обгоревшей клеенкой и сверял при помощи председателя домкома списки жильцов.
Охранявший разрушенный дом милиционер, уставший отгонять от воронки мальчика, схватил его за шиворот и потащил на другую сторону улицы.
Объезжая воронку, прогрохотал танк. У гостиницы «Националь» бронированное чудовище остановилось рядом с одинаковыми черными «эмками». Из люка в башне вылез полковник, спрыгнул на асфальт и, обойдя танк, подошел к люку водителя. Из люка ему подали вещмешок и фуражку. Полковник пошел в гостиницу, а танк с лихостью таксомотора развернулся на месте и поехал обратно.
На плоскую крышу гостиницы «Москва» лебедками поднимали зенитные орудия.
– Гражданка, документы предъявите, – остановил Галину начальник патруля.
Галя достала из сумочки паспорт и пропуск, выдаваемый по месту работы.
Начальник патруля неторопливо просматривал бумаги.
– Куда следуете? – спросил он, сверяя фотографию в паспорте с оригиналом.
– На работу, – удивилась Галина.
– Где работаете? – перешел к следующему документу начальник.
– В театре, – начала злиться Галина, – там указано.
– Почему противогаза нет? – возвращая документы, спросил начальник патруля.
– Как раз иду получать, – резко ответила Галина, запихивая документы в сумочку.
– Получите. Потому что в следующий раз будете задержаны, – посоветовал начальник и сделал шаг, намереваясь следовать дальше.
Галина стояла, не уступая дороги, и растерянно смотрела на него.
– Что? – удивился начальник.
– Нет, ничего, – смутилась актриса.
Патруль обошел Коврову и двинулся, не оборачиваясь, по улице.
– Галина Васильевна! – обрадовался ей председатель профкома. – Получите, пожалуйста, противогаз! В профкоме выдают! И карточки продовольственные и на мыло! На себя и на иждивенцев! Карточки у товарища Игнатьева на третьем этаже выдают… и еще получите, пожалуйста, эвакуационное предписание на себя и на членов вашей семьи… это уже в отделе кадров.
Председатель профкома сверился со списками и, вымученно улыбнувшись, сказал:
– Очень хорошо, что вы пришли. Я уже хотел кого-нибудь к вам домой посылать. Списки-то не закрыты! Меня уж как полощут за это! Как полощут!
Он помолчал, наклонился к Галине и попросил:
– Вы не могли бы замолвить за меня…
– Не понимаю? – отстранилась Галина.
– Словечко, – показал один палец профсоюзный деятель. – Меня в эвакуацию не берут. У меня супруга очень нездорова.
– Перед кем я должна замолвить словечко? – подчеркивая слово «замолвить», спросила Галина.
– Перед Арсеньевым, – обрадовался председатель профкома. – Арсеньев все решает.
– Хорошо, – согласилась Галина, – если встречу Михаила Георгиевича, я спрошу его.
