– Молодец, – поцеловала его Галина, – но зачем же так много игрушек? Ведь мы не навсегда же уезжаем.
Галина присела рядом с ним на корточки.
– Давай разбираться… вот зачем тебе, например… – она сосчитала, – целых пять самолетов?
– Мы на море? – спросил Толик, закрывая чемодан и садясь на крышку.
– Нет, сыночек, мы поедем на север. Там моря нет, зато есть горы, – ответила мама, подымаясь.
– Есть известия о Туманове? – спросила Клавдия.
– Никаких. Будут звонить, если появятся. – Галина сняла с шеи ненавистный противогаз и бросила его на пол.
Толик тут же кинулся к нему, вынул страшную маску и стал натягивать ее на голову.
– Ты едешь с театром? Что решила? – спросила Клавдия.
– Нет. Я остаюсь, – ответила Галина.
– А нам с Иваном Николаевичем ты поручаешь заботы о твоем сыне?
– Мама, это ненадолго, – умоляюще попросила Галина. – Я вырву тетушек из рук этой гром-бабы и сразу же отправлю их к вам, в Свердловск, они снимут с вас все заботы!
Клавдия промолчала, глядя на внука, водрузившего на голову противогаз, потом спросила:
– Можно спросить у тебя… что ты намереваешься делать в Москве? Театр эвакуируется, киностудия уже уехала, рестораны закрыты, в Кремле приемов не дают… некому! Правительство ведь тоже уехало! Так что же ты будешь здесь делать?
– Я буду ждать его, – ответила Галина. – Что мне еще остается?
Площадь трех вокзалов была пуста. Ленинград был почти окружен, и потому в здании Ленинградского вокзала расположили воинскую часть. Часть была резервная. Прямо перед зданием вокзала солдаты бегали, ползали, отрабатывали приемы штыкового боя, которые им так и не пригодятся за все четыре года войны. Двери Ярославского были наглухо закрыты. Вокруг колючая проволока и часовые. Что таилось внутри Ярославского, не знал никто.
К единственному арочному входу на Казанский вокзал медленно двигалась очередь получивших разрешение на эвакуацию. Справа от входа солдаты охраняли гору чемоданов, корзин, перевязанных тюков. Внутрь вокзала пускали только с одним чемоданом и с одной сумкой, все остальное безжалостно отнималось и пополняло чемоданную гору. Люди плакали, умоляли, скандалили, но все было тщетно – один чемодан, одна сумка, два места.
Люди вскрывали свой тщательно упакованный багаж, перекидывали в один чемодан самое ценное и нужное, распихивали по карманам мелочи – трудно было расстаться со своим, трудами нажитым добром. Дошла очередь и до Галиной семьи.
– Раз, два… – сосчитал заскорузлым пальцем капитан-начальник патруля чемодан Клавдии и ее сумку, – три… Вы отъезжаете? – спросил он у Галины.
– Нет, – быстро ответила Галина, – тут игрушки моего сына, – она показала чемодан, который несла. – Вы разрешите…
– По два места на человека! В сторону! – прервал ее капитан. – Следующий!
– Я жена генерала Костомарова, заместителя начальника главного управления тылового… – начала объяснять женщина, следующая за Галиной.
– Два места! – прервал ее капитан. – В сторону! Следующий!
У чемоданной кучи Галина открыла чемодан Толика.
– Ну, выбирай! – улыбнулась она.
– Не хочу! – заплакал Толик. – Хочу на море!
– Толенька, сыночек! Ты уже большой, ты должен понимать, что надо ехать! Война ведь! Всем приказано из Москвы уехать… Чтоб не мешать военным сражаться за город!..
– Надо идти, – глухо сказала Клавдия.
Галина взяла из чемодана первую попавшуюся игрушку, сунула ее ребенку в руки. Толик отбросил игрушку в сторону и громко заплакал.
– Я приеду! Я скоро приеду к тебе! Очень скоро! Ты даже не успеешь соскучиться, как быстро я приеду! – уговаривала сына Галина.
Никто в очереди не обращал на них внимания. За два неполных месяца войны люди успели привыкнуть к чужому горю, к детским слезам, к женским истерикам.
– Я же взяла только самое необходимое! – плакала рядом генеральша Костомарова. – Теплые вещи, там же, говорят, холод адский! Что же делать, господи! – причитала она, перебирая вещи в трех открытых чемоданах. – У вас нет места? – обратилась она к Клавдии. – Вы не возьмете безрукавку? – она показала меховую расшитую безрукавку, – муж привез из Львова…
– Ну, все! – Клавдия оторвала рыдающего Толика от Галины, свободной рукой подхватила чемодан с сумкой и пошла ко входу в вокзал.
– Мама! – закричала Галина.
– Что еще? – недовольно повернулась Клавдия.
– Мама! – Галина кинулась к ней и даже не обняла, а схватила их, единственных родных и дорогих для нее в мире людей, и заплакала, освобождаясь от всех страхов, накопившихся в ее душе за военные месяцы, с тем, чтобы на их место пришли новые, которых будет так много, что к концу войны она перестанет удивляться вместимости человеческой души. – Прости меня! Прости за все! – просила она мать. – Прости!
И Клавдия не выдержала. Она изо всех сил пыталась не расплакаться, но слезы все равно потекли из ее глаз, смывая аккуратно наложенную тушь:
– Мне не за что прощать тебя. Ты всегда жила своим умом… – начала было сводить старые счеты Клавдия.
Но, почувствовав, что говорит не то, что нужно говорить здесь, посреди спрессованного человеческого горя, попросила:
