«Услужливый дурак – опаснее врага!» – горестно воскликнул Кухейдзи, и лицо его исказилось так, как искажаются лица актеров в театре кабуки, когда они демонстрируют отчаяние и ужас. На самом деле фраза прозвучала более напыщенно, но смысл передан нами вполне верно. Далее наш злодей делает то, что вряд ли могло произойти в реальности. Оглядываясь по сторонам, как синоби, проникший во вражеский замок, он сообщает своему слуге, что он – Кухейдзи солгал о пропаже печати, он – Кухейдзи присвоил деньги своего доверчивого товарища и собирался прогулять их с красотками, а теперь все на волоске и что делать, совершенно непонятно. Разговорившийся подлец не представлял, на сколь тонком волоске повисла его судьба, ибо старик Хираноя скрылся за дверью и подслушал эти чудовищные откровения. Беспроигрышный сюжетный ход, который сразу выводит действие на финишную прямую. Хозяин лавки выскакивает, как чертик из табакерки, и повергает негодяя на пол. Кухейдзи не выглядит слабаком, но сопротивляться разгневанному деду он не может, а лишь валяется на боку и прикрывает голову руками, справедливо ожидая, что его начнут бить, возможно, даже ногами. На шум прибегает хозяин веселого дома, слуги и девицы. Хираноя торопливо излагает свою историю. Теперь несчастный Токубей предстает воистину благородным и чутким человеком! Деньги? Да пропади они пропадом! Старик, оказывается, уже собрал нужную суму, и вопрос, можно сказать, закрыт. Тем более что негодяй сам признался в своем преступлении. Кухейдзи получает тумаки, корчится на полу и признается в подлом обмане повторно. Хозяин борделя возмущен, девицы и слуги также искренне потрясены: куда катится мир! Выясняется, что Токубей и О-Хацу скрылись. Хираноя, предчувствуя недоброе, умоляет пуститься в погоню и задержать злополучных влюбленных, пока они не совершили непоправимое, ведь деньги нашлись, обман разоблачен и нет нужды торопиться на тот свет. «Они не могли далеко уйти! Они не могли далеко уйти!» – восклицает он, как будто обращаясь в зрительный зал. И хотя прошлое скрыто от нас тяжелой завесой, можно не сомневаться, что если в театре присутствовали простодушные крестьяне, впервые оказавшиеся на представлении и не знакомые с городскими новостями, их сердца замирали в ожидании: может быть, Токубей и О-Хацу и вправду недалеко ушли? Люди были жестоки, но теперь правда восторжествовала, и те, кто только что так бесчувственно отзывались о наших героях, теперь спешат следом за ними, чтобы остановить страшное.
Увы, влюбленные уже далеко и остановить их не получится. Приходит время митиюки. Термин, пришедший из древнего театра Но, обозначает ту часть пьесы, где главные герои совершают путешествие. Если быть точным, совершают последнее путешествие. Они минуют рощи, мосты, каналы, приближаясь к неизбежному. Двигаются они неторопливо, сопровождая свой последний поход пением и танцем. Для современного зрителя подобное уточнение выглядит, как описание индийского фильма, но на самом деле все происходит очень медленно, печально и чем-то напоминает некий ритуал, истинный смысл которого уже малопонятен современникам. Будь все это в жизни, Хираноя давно бы настиг своего помощника, но в пьесе наши герои уже некоторым образом покинули этот мир. Митиюки завершается возле какого-нибудь святилища или иного достойного и приятного для глаз места.
Здесь финал «Сонэдзаки Синдзю» вполне совпадает с тем, что произошло на самом деле и о чем говорил весь Осака. Токубей убил свою возлюбленную. Потом тем же самым клинком он убил себя. Будем откровенны, нам неизвестны подробности. Синдзю Тайкан молчит на этот счет, а творение Тикамацу не может претендовать на столь документальную точность. Долгое и мучительное вспарывание живота или один точный удар… Кто же теперь скажет? Зато совершенно точно известно, где автор «Сонэдзаки Синдзю» пошел на вымысел (проступок вполне простительный для литератора). Возраст несчастной девушки был изменен. В жизни О-Хацу отметила свою двадцать первую весну, в то время как ее литературный двойник оказался немного моложе – девятнадцати лет. Что касается ее возлюбленного, то Тикамацу Мондзаэмон оставил все, как есть. Тут мы подходим к любопытному японскому средневековому суеверию, под названием
