Несложно заметить, что пресловутое синдзю, или, если угодно, единство сердец, можно было понимать как своеобразный жаргонизм, связанный с миром веселых домов и их обитательниц. Но надо понимать, что «Большое зеркало Иродо» не обгоняло происходящие в обществе процессы, а, скорее, обращалось к накопленному опыту прошлого поколения. Уже в конце XVII века синдзю заиграло новым, вполне зловещим смыслом. Строгая регламентация жизни во всех ее проявлениях, чем и прославилась эпоха Токугава, обеспечивала известную стабильность. Но совершенно неизбежно те, чьи чувства вступали в противоречие с долгом, были обречены пройти по пути страданий. Как известно, нельзя жить в обществе и быть свободным от общества, пусть даже и выстроенного крайне негибко. Долг человека перед предками, долг вассала перед господином, долг семьянина перед родными, в конце концов существует ведь и личный долг перед самим собой – необходимость соблюдать свою собственную честь. Всякому, кто хоть немного интересовался культурой Страны восходящего солнца, известно об «он и гири». Долг природный и долг общественный странным образом дополняют друг друга, и, говорят, даже в современной Японии эти понятия не лишены смысла, что же говорить о малосимпатичном Средневековье (хотелось бы уточнить, что, признавая закономерность этого исторического периода, мы далеки от его романтизации). Мимолетная цитата: «
Невозможно нарушить свой долг перед тестем, женой, тещей, соседом, старостой и сегуном. Долг должен выполняться, это не нуждается в пояснениях, и то, что существуют те, кто его нарушают, лишь ярче подчеркивает ослепительность этой истины. Но что делать с любовью и страстью? Вырвать бы сердце и вставить вместо него свитки с распоряжениями бакуфу, так ведь не получится… Остается одно – самоликвидация. Не будем забывать, что все герои пьес Тикамацу пишут священные обеты и относятся к этим свидетельствам верности весьма серьезно. В «Самоубийстве на острове небесных сетей» главный герой решается порвать с неверной (как ему кажется) возлюбленной и требует от нее изорвать и сжечь священную бумагу с текстом обета. Очевидно, подобное явление было достаточно распространенным. Не будет преувеличением сказать, что злополучные влюбленные надеялись на более счастливое перерождение в бесконечном колесе воплощений. Те карты, которые сдала им судьба или, если угодно, карма, оказались не слишком удачными, так что можно попытаться перетасовать колоду. Естественно, с христианской точки зрения подобный шаг – откровенное жульничество и попытка удрать со своего поста раньше положенного срока. Ничего хорошего дезертира не ждет. Впрочем, всякому ясно, что Токубей и О-Хацу придерживались иного взгляда на этот вопрос. Влюбленные нарушают установленные правила: Токубей подводит своего хозяина, а О-Хацу горько сожалеет о своей матушке. Пока доченька занималась проституцией, мама могла вполне сносно существовать, но когда дочка перережет себе горло, мама останется одна. Это дурной поступок, но смерть послужит искуплением преступной слабости, именуемой любовью. Верность священным обетам не лишает самоубийц надежды на лучшее перерождение. Ни в коем случае не стоит понимать этот последний довод, как некий мятеж против косного и темного общества. Никакое это не последнее обвинение из-за могильной черты – вы погубили нас, живите теперь с этим!
Искупление своей слабости с помощью клинка и надежда на новое перерождение.
Упоминание клинка, к слову сказать, является определенной условностью. В ходу была и веревка, а если верить авторам популярных гравюр той эпохи, то влюбленные пары не брезговали обрывами, речными омутами и кратером Фудзи. Вулкан Михара на острове Осима служил наимоднейшим местом для двойных и одиночных самоубийств уже в двадцатом веке. Казалось бы, время синдзю давно прошло, но после того как влюбленная в свою однокурсницу студентка Киёко Матсумото прыгнула в жерло Михара в 1933 году, почти тысяча японцев последовали этому нехорошему примеру.
