Прошла неделя, не более, не менее, как фунт плоти, цельная, законченная, оторванная и ненужная, презираемая и лежащая в стороне отныне и вовеки веков, я сидел одни на кухне, ел и смотрел телевизор. В нём одна светлая угловатая дама с широко открытыми сверкающими голубыми глазами помешенного вегетарианца, улыбаясь, убеждала аудиторию в студии и нас, телезрителей, в том, что термоядерную энергию осваивать не надо, ведь неподалёку есть прекрасный реактор – Солнце, которое даёт всё, что нужно для жизни. Её самовлюблённое невежество, пытающееся любой ценой обесценить то, что она сама понять не способна вследствие низкого уровня интеллекта, то есть генетической патологии, освещало всё вокруг прозрачным, золотисто-первобытным зверством, животной уверенностью в собственной правоте, никогда, ни на секунду не сомневающуюся в себе, и я сидел, заворожённый зрелищем, поедал свой обед и не мог оторвать взгляда, как иногда не могут оторвать его от того, что вызывает физиологическое отторжение, хотя всё моё существо находилось в состоянии умственной рвоты. В это мгновение с такой же улыбкой, какой блистала дама, на кухню вошёл отец, я недоверчиво на него посмотрел, он заулыбался ещё шире и сказал, что меня берут. С ним связалась та самая полумифическая Мария Павловна, сообщила радостную весть, сказала, что письмо пришлют позже, но я могу его не ждать, в понедельник писать заявление об увольнении, на неделе подъехать в город, чтобы там подать ещё одно, о принятии на работу, и уже через две недели выходить. Я воспринял новость как должное, совершенно без эмоций, только с небольшой досадой на то, что мне придётся ещё две недели прозябать на бывшей работе, и продолжил есть перед телевизором, смотреть, слушать и есть. Счастье найдено нами.
Всё прошло так, как и планировалось, заявления, поездки, передача немногих оставшихся дел, полное безразличие к предыдущему месту работы, на котором я провёл без малого 6 лет и с которого в пятницу бывшие коллеги провожали меня с неожиданно подобострастными улыбочками и ужасающе добрыми, ничем не спровоцированными словами. А Люда, поймав меня в последний рабочий день на выходе, даже стала убеждать, что у нас могло что-то получиться, но я сам упустил свой шанс, и теперь она как никогда прежде уверена в прочности их с Валерой (а я успел забыть, кто это такой) отношений, поскольку они прошли через многие испытания. Я ей не противоречил, просто смотрел со спокойным недоумением, чем довёл почти до истерики, но и это тоже не имело никакого значения.
После всех лицемерных сцен, хлопот и переживаний, после субботнего переезда, ночёвки в съёмной квартире, я вдруг воскресным вечером очнулся на балконе и понял, что завтра мне выходить на новую работу, к которой я не подготовлен, где никого не знаю, никому не нужен, не интересен, совершенно безразличен, после чего являться туда каждый будний день неизвестно сколько лет, возможно, и до конца жизни. Последнее почти сбылось. На крыше дома через дорогу, не такого высокого, как наш, а потому находившейся под обозрением многих глаз, сидела парочка подростков. Ничем интересным они не занимались, я и заметил-то их в сумраке едва освещённой улицы только потому, что девушка была в белой майке. Что их подвигло туда залезть, непонятно. Скорее всего, тривиальная скука, избыток жизненных сил. Сперва испугавшись, вскоре я перестал за них бояться, суицидальных намерений они не проявляли, ведь не чувствовали той безысходности, которой мучился взиравший на них с балкона одинокий человечек, им не надо было завтра идти на работу, которая через пару лет их похоронит, у них, наоборот, имелся недостаток ощущений, опасности, беспомощности и страха. Я отвернулся и пошёл в комнату. Если они сейчас ничего не предпримут, то потом успеют нахлебаться.
Ночь я опять не спал, и опять оправданно, и опять некого и нечего винить. Не каждый день впервые выходишь на новую работу… Впрочем, это всего лишь лицемерная отговорка перед самим собой. Я не понимал, что делал, куда меня несёт, кто я такой и почему здесь оказался, из-за чего и волновался более обычного, бередя тревогой мозг и сердце в ночной тишине, время от времени нарушаемой проезжавшей по улице машиной, криками запоздалых пьяниц во дворе, стуком колёс железнодорожных составов в нескольких километрах отсюда. В бессонной ночи для меня уже не было ничего нового, я даже начал искать в ней определённое удовольствие. Вот я лежу один в темноте и тишине, вокруг меня нет людей, чья близость в последнее время вызывает лишь отторжение, мне не надо ничего делать, просто расслабиться и ждать сна, и единственная досада заключается в том, что утром будет тяжело вставать, весь день я буду чувствовать себя разбитым, а ведь силы мне завтра понадобятся, как-никак первый день на новом месте. Но это будет только утром, а сейчас всё сносно, ещё бы голова не побаливала, было бы совсем хорошо. Хотя я, наверное, слишком многого хочу.
