Все кроме меня пообедали, я выпил только стакан чая, потом мучительно долго болтали и только после этого опять уселись за компьютеры, и время вновь потянулось, а мне вновь никто ничего не давал. Однако часам к пяти премного уважаемые коллеги стали заваливать меня результатами своей работы, как результатами жизнедеятельности, и довольные уходить домой, а я принялся лихорадочно форматировать их унылые таблички, расставлять показатели по клеточкам, настраивать колоночки и заниматься прочей дребеденью. К 20.00 я не успел сделать и половины и чуть ли не со слезами на глазах поплёлся в съёмную конуру есть и спать. Утром следующего дня мне уже было, чем заняться, однако история повторилась, и я опять, закончив вчерашнее, просидел до вечера, многое не успел и доделывал оставшееся в понедельник перед работой. И на это форматирование кучки жалких табличек я променял поездку домой! А я ведь их даже не составлял, ещё менее понимал их содержание.
Но меня похвалили, сказали «молодец» и потрепали по плечу, после чего я уже готов был всё забыть и повторить. Вот такое я бесхарактерное ничтожество. Моя аморфность и безответность по причине умственной ограниченности и фактического бесправия импонировала начальству, через пару недель оно, да и мои коллеги, стали относиться ко мне как к дежурному мальчику на побегушках, который в целом ничего не умеет, что оказалось недалеко от истины, но неплохо решает сугубо технические вопросы, безропотно принимая любые поручения даже от равных по должности, поскольку боится потерять своё место. С тем проектом постановления бегал, конечно же, я, что послужило мне неплохим уроком, необходимым опытом, показавшим, насколько моя жизнь безразлична другим людям. Стальная холодность законченных социопатов не шла ни в какое сравнение с тем, что имело место в нашем управлении, моя жизнь выглядела в глазах власть предержащих людоедов настолько ничтожной и бессмысленной, что они вполне могли бы распорядиться ею как угодно, если бы не уголовное законодательство. Впрочем, и оно маячило им только где-то там, вдалеке, и являлось не столь опасным, в отличии от простых смертных, пусть и до поры до времени. И даже учитывая то, что мои слова – мнительное нытьё психологически не сформированного сопляка, изрядная доля правды в них есть. Сейчас, возрождая в памяти свои бесконечные мытарства с тем документом, по-первости особенно неудачливые, меня неизменно накрывает волна мелочной тревоги, хотя, казалось бы, всё давно кончено. Я волнуюсь не о последовавшем ничтожном результате, он давно достигнут, оплёван и забыт, меня беспокою я сам, то отчётливое доказательство моей незначительности, которое тогда получил. Воспоминания о нём раз за разом оборачиваются щемящей жалостью к себе, осознанием того, что на самом деле так было всегда, я всегда ничего собой не представлял, только наивно полагал, что чего-нибудь да значу в этом мире.
И в довершении сего, через три с лишним месяца, аккурат к новому году, продравшись сквозь вязкий хаос мелочной рутины, я осознал, насколько печальная для меня и отрадная для всех остальных у меня сложилась репутация в коллективе (эвфемизме к «своре бешеных хорьков»). Коллеги видели во мне общительного деревенского рубаху-парня, которым можно помыкать, как заблагорассудится, не опасаясь получить сдачи. Я же хотел играть диаметрально противоположную роль – сосредоточенного, высокопрофессионального специалиста, к которому не грех обратиться за помощью и получить общие указания, как надлежит действовать, и которым все дорожат и боятся потерять. Выяснилось моё положение как раз при подготовке новогоднего корпоративного мероприятия, которым заниматься никто не хотел, а посему организационные вопросы скинули на меня и ещё нескольких таких же безответных бедолаг, в том числе и того специалиста отдела информатизации, который так нелюбезно обошёлся со мной в первый день работы. Я посмотрел, к какой компании меня причисляют, и понял, что нахожусь на самом дне министерской иерархии. Было обидно до слёз. В тот момент, когда я всё осознал, мне удалось себя сдержать, однако, придя в съёмную халупу, я в сердцах кинул сумку на пол, не раздеваясь, клокоча от гнева, лёг на не застеленный диван, наговорил в своём воображении много обидных слов начальству и коллегам, потом позвонил отцу и сильно его расстроил, сказав пару нелицеприятных слов о местечковости нашей семьи, которые в целом соответствовали действительности. На следующий день я отважился немного надерзить нашей глубокоуважаемой увядающей стенической шизоиде Марине Николаевне, в результате чего получил предельно чёткое, не оставляющее никаких сомнений указание на моё место в данной организации: «Если тебе, Дима, что-то не нравится, то тебя здесь никто не держит». Я испугался и стушевался, а вечером опять позвонил папе и заявил, что собираюсь увольняться. После долгих препирательств он уговорил меня потерпеть хотя бы до нового года, а там будет видно. Я согласился. А если бы он меня не уговорил, может, я бы остался в живых.
XLIX
