Как я обрадовался, увидев на её берегах знакомые белёсые листья камыша! Совсем как у нас. Ростов мы тщательно обогнули по периметру, исходясь от жары и нетерпения в пробке на мосту, убившей всё наслаждение от лицезрения текущей внизу реки, и поехали далее. Вид за окном будто не изменился, и я вновь начал скучать. Обилие мелких сёл буквально в несколько домов, то тут, то там встречавшихся на нашем пути, создавало гнетущее впечатление людской вездесущности и невозможности укрыться в отстранённой созерцательности дикой природы. А ехать нам оставалось пять часов с остановками, поэтому я отвёл глаза от окна и стал развлекать себя телефоном.
Сегодня мы подъехали к гостинице в приятных сумерках, глядя на которые, понимаешь, что у тебя ещё осталось перед сном время не спеша закончить дневные дела. Мои опасения насчёт отсутствия отдельного номера не оправдались. Хозяйка семейной гостиницы, двухэтажного здания, облицованного красным кирпичом, выглядевшего как обычное частное домовладение с длинным крылом, в котором и располагались номера в пяти минутах ходьбы от моря, встретила нас радушно. Эта невысокая крашеная блондинка лет 40 ждала у ворот, пока мы парковались на стоянке, и Стёпу, и его жену, и дочь помнила по имени, широко мне улыбнулась всем своим живым, некрасивым, сильно загорелым лицом, когда нас представляли, и проворно отвела в номера, чистые, новые, опрятные. Ей-богу, всегда бы сюда ездил, и к чёрту заграницу. Единственный серьёзный минус – из крана шла ржавая вонючая вода, пользоваться которой поначалу было неприятно, но потом я привык.
LIV
Первые два дня на море прошли стандартно и бестолково, мы плавали и загорали, ели и спали, и каждый раз перед сном я испытывал ноющее чувство недоделанности, незавершённости и пустоты прошедшего времени, и не по причине безделья, а из-за несбывшихся ожиданий. Но ведь это было всего два дня, можно позволить себе не измышлять насильственно какого-либо смысла в столь краткий промежуток времени. Более того, я уж начал надеяться, что «серьёзного разговора» между мной и братом не последует, что всё ограничится совместным времяпрепровождением, в результате которого открытая вражда, возникшая, когда я повернулся к Стёпе спиной и спокойно ушёл, оставив его избитого на морозе, исчезнет сама собой, точнее, потеряет актуальность, заместившись иным содержанием. И лучше бы так и случилось, тогда бы мы естественным образом вышли из привычного круга представлений. Но я ошибся, Стёпа прочно в нём засел и выбраться из него был не в состоянии до конца своей бестолковой жизни, о котором я никогда не узнаю.
Вечером третьего дня, приняв в буквальном смысле вонючий душ и отобедав, мы сидели во дворе «гостиницы» после очередных бессодержательных часов на пляже. Я и поплавать толком не успел, и загореть, занимался непонятно чем. Нормальные люди гуляли по набережной, любовались неспешным закатом (когда ещё увидишь заход Солнца над морем?) и общались. И мы вроде бы тоже общались, но сидя с пивом за забором. Несколько постояльцев суетились в номерах, готовились к завтрашнему отъезду, ещё одна семья, муж, жена и двое детей-подростков, копошилась подле нас в столовой, они приехали недавно, что можно было угадать по оттенку кожи, который был гораздо белее, чем у остальных, и тоже собирались последовать примеру прочих курортников и отправиться на набережную причём с явно преувеличенным воодушевлением, также выдававшим в них новичков на море. А я, нехотя и формально отвечая брату на какие-то грошовые вопросы, думал о Саше. Я постоянно вспоминал о ней все те дни, будто и вовсе не уезжал, перемена места не изменила моего душевного настроя.
«Послушай, – вдруг несколько иным, более нервным голосом вступил Стёпа, – ведь когда умрут родители, останемся только ты да я да сестра, но она – баба, она – не в счёт, у неё своя семья. Нам вместе жить и другу другу помогать, никто кроме нас самих этого делать не станет».
Я обернулся к нему лицом, выражавшим крайнюю степень неприятия, и посмотрел брезгливым взглядом. Это явно была родительская фраза, только они могли такое сказать, и только они имели право её произнести, никак не Степан, поскольку в ней говорилось об их смерти. Но не одна мысль о кончине отца и матери вызвала у меня чувство отвращения, а ещё и то утилитарное отношение к родственным связям, которое поразило меня однажды в юности в моих самых близких людях и с тех пор отвадило от искреннего и душевного отношения к ним. Я постоянно ждал, что мне придётся за что-то расплачиваться и радовался будто внезапной удаче тогда, когда удавалось этого избежать. Наверное, поэтому все отношения с ними носили характер принуждения, исполнения обязанностей, но не счастья от того, что ты кому-то нужен сам по себе, таким, каков есть.
«Это общая фраза. Если у кого-нибудь из нас возникнет конкретная большая нужда в помощи, я думаю, мы можем рассчитывать друг на друга».
«Нужда бывает всякая, не только большая. Хорошо, когда есть с кем посоветоваться, на кого опереться».
