Много усилий было вложено в приручение и укрощение крупных животных. Большие хищники с расчесанной чистой шерстью, переведенные на молочное питание, утратившие агрессивность и превратившиеся в ласковых кисок, теперь играли роль домашних животных и украшали ландшафт. Почти вымершие слоны снова расплодились, жирафов тоже удалось спасти. Бурые медведи, и раньше предпочитавшие сладости и растительную пищу, заметно поумнели. Собаки отучились лаять и стали относительной редкостью. Охотничьи собаки и мелкие мопсы и вовсе перевелись.
Мистер Коттедж также не увидел ни одной лошади, однако отсутствие лошадей его как горожанина не смущало, и за все время пребывания в Утопии он ни разу не спросил об их судьбе. Он так и не узнал, вымерли они или нет.
Услышав в первый же вечер, проведенный в новом мире, о пересмотре и ревизии, прополке и культивации царства природы человеком, он воспринял этот подход как вполне логичный и необходимый этап человеческой истории.
«В конце концов, – подумал он, – совсем неплохо, что человек, как оказалось, был рожден садовником».
И вот человек-садовник принялся за прополку и культивацию своего собственного рода…
Утопийцы рассказали о появлении евгеники, о новых, точных способах выбора родителей, растущей безошибочности генетики. Мистер Коттедж про себя сравнил отчетливую, ясную красоту лица и тела, которой обладал каждый утопиец, с беспорядочным набором внешних черт и пропорций своих земных спутников и сделал вывод, что, оторвавшись от землян на три тысячи или около того лет, жители Утопии превзошли их в благородстве человеческой природы. Утопийцы воистину стали существами иного вида.
Они действительно были существами иного вида.
По мере обмена мнениями, вопросами и ответами мистер Коттедж все больше убеждался, что разница в физическом облике была пустяком по сравнению с разницей в мышлении. Изначально лучшего качества разум этих детей света с самого рождения не подвергался жутким несоответствиям, умолчаниям, двусмысленности и невежеству, которые уродовали разум детей на Земле. Утопийцы мыслили ясно, открыто и прямо. Они никогда не страдали от настороженной подозрительности к учителям и неприятия учебного процесса, которое всегда является естественной реакцией на методику обучения, наполовину состоящую из насилия. Они были бесподобно наивны в общении. Сарказм, скрытые намеки, неискренность, суетность и притворство, характерные для общения между землянами, похоже, были им неведомы. Мистеру Коттеджу эта нагота ума показалась такой же приятной и бодрящей, как горный воздух, которым он дышал. Он не уставал удивляться, с каким терпением и простотой утопийцы относились к вульгарным собратьям.
Вульгарность – именно такое понятие он использовал в своих мыслях. И к наиболее вульгарным относил самого себя. Он робел перед утопийцами, ощущал себя в их присутствии жалким лицемером, неотесанной деревенщиной, вторгшимся в земной светский салон и испытывающим жгучий стыд за свое низкое происхождение. Все остальные земляне, кроме мистера Дюжи и леди Стеллы, проявляли такую же обидчивую неприязнь существ, страдающих от комплекса неполноценности и отчаянно стремящихся его подавить.
Как и отец Камертонг, водитель мистера Дюжи, очевидно, был шокирован и оскорблен отсутствием на утопийцах одежды. Чувства водителя прорывались наружу в виде жестов, гримас и язвительных реплик вроде «Нечего сказать!» или «Какого?!». Шофер адресовал их по большей части мистеру Коттеджу, к которому как владельцу очень маленького старого автомобиля, видимо, испытывал смешанные чувства глубокого презрения и социальной близости. Он также направлял внимание мистера Коттеджа позой или жестом, пристальным взглядом или гримасой в сочетании со вскинутыми бровями на то, что ему казалось из ряда вон выходящим. У шофера была странная манера указывать на предметы носом и губами, которая в нормальной обстановке позабавила бы мистера Коттеджа.
Леди Стелла, поначалу показавшаяся мистеру Коттеджу современным эталоном женщины благородного происхождения, похоже, заняла оборонительную позицию и вела себя слишком уж по-женски. Один мистер Дюжи сохранял некоторый аристократический апломб. Он всю жизнь слыл великим человеком на Земле и не видел причин сомневаться в собственном величии в Утопии. На Земле он был мало чем занят, кроме как проявлением интеллектуального интереса, что приносило очень неплохие результаты. Его острый пытливый ум, лишенный каких-либо верований, убеждений и революционных порывов, с чрезвычайной легкостью позволял ему играть роль выдающейся личности, исследующей в дружелюбной, но ни к чему не обязывающей манере институты чужого государства. «Скажите-ка» – эта поощрительная фраза то и дело мелькала на протяжении всей беседы.
Наступал вечер. Чистое небо Утопии сверкало золотом заката, нагромождения облаков над озером поменяли цвет с розового на темно-багряный. В эту минуту вниманием мистера Коттеджа завладел мистер Руперт Айдакот, нетерпеливо ерзавший на своем месте, который пробормотал:
– Я должен кое-что сказать…
