Вдруг он вскочил и вышел на середину полукруга, откуда раньше произносил свою речь мистер Дюжи.
– Мистер Серпентин, мистер Дюжи, я был бы рад высказать некоторые соображения, если вы предоставите мне слово.
Мистер Айдакот снял серый цилиндр, подошел к своему месту, опустил его на скамью и, вернувшись в апсиду, окинул назад полы сюртука, упер руки в бедра, выпятил подбородок, с минуту обозревал аудиторию то ли с хитрым, то ли с дерзким выражением, что-то невнятно пробормотал и начал говорить.
Вступление получилось блеклым. Мистер Айдакот страдал небольшим дефектом речи – младшим братом шепелявости и пытался спрятать его за гортанными звуками. Первые несколько фраз были извлечены на свет божий неравномерными рывками. До мистера Коттеджа наконец дошло, что оратор излагает недвусмысленную точку зрения – по-своему взвешенный, вразумительный взгляд на Утопию. Мистер Коттедж не соглашался с критикой, более того, решительно ее отвергал, но был вынужден признать, что она отражала знакомый склад ума.
Мистер Айдакот начал с пылкой похвалы красоте и порядку Утопии, отметил «здоровый румянец на каждой щеке», воздал должное изобильности, безмятежности и удобству утопийской жизни.
– Силы природы, – сказал он, – здесь укротили и подчинили единственной цели – материальному удобству человека.
– А как же Садд и Прудди? – пробормотал мистер Коттедж.
Мистер Айдакот или не расслышал реплику, или пропустил мимо ушей.
– В первый момент, мистер спикер, то есть мистер Серпентин, я подчеркиваю: в первый момент ваш мир производит на разум землянина ошеломляющее впечатление. Стоит ли удивляться, – он быстро взглянул на мистера Дюжи и мистера Коттеджа, – что восторг вскружил голову некоторым из нас? Стоит ли удивляться, что на время почти волшебная красота заворожила нас и заставила позабыть многое заложенное в нашей собственной природе, позабыть глубокие, сокровенные побуждения, влечения, потребности и воскликнуть: «Вот он, сказочный край. Давайте подчинимся его правилам, пристроимся к его продуманной, упорядоченной роскоши, останемся здесь до конца наших лет». Я тоже, мистер… мистер Серпентин, на время поддался этим чарам. Но только на время. Уже сейчас меня переполняют сомнения.
Яркий, стремительный ум мистера Айдакота вцепился в тот факт, что каждый этап прополки и очищения Утопии от вредителей, паразитов и болезней приносил попутные ограничения и потери. Или, точнее, этот факт вцепился в его ум. Мистер Айдакот проигнорировал взвешенность и осторожность, сопровождавшие каждый шаг на пути к превращению планеты в безопасное и благотворное поле человеческой деятельности. Он заранее решил, что каждое приобретение таило в себе утрату, принялся преувеличивать размеры потерь и плавно скатился к неизбежной для участника парламентских дебатов аналогии – выплескиванию ребенка из купели вместе с водой. Утопийцы, заявил он, вели чрезвычайно легкую, надежную и, если будет позволено так выразиться, гедонистическую жизнь (мистер Коттедж заметил: «Но они же работают»), однако вместе с исчезновением тысяч поводов для раздражения и недовольства не потеряно ли нечто более великое и ценное? Да, жизнь на Земле небезопасна, полна боли и тревог, полна напастей, горестей и бед, но также – причем по этой самой причине – преподносит моменты душевного накала, надежд, радостных неожиданностей, счастливого избавления, свершений, которые размеренная жизнь в Утопии, похоже, не в состоянии подарить.
– Вы избавились от конфликтов и неприятностей. Не избавились ли вы заодно от животрепещущих реалий бытия? – наседал мистер Айдакот.
Он произнес речь во хвалу земной жизни. Подчеркнул ее активность, как если бы окружающее великолепие не предполагало активных усилий. Вещал о «громогласном шуме густонаселенных городов», «энергии миллионных масс», «мощных приливных волнах коммерции, промышленного производства и военного дела», которые, «колыхаясь, накатывали на улья и гавани земного племени и снова отступали».
Мистер Айдакот умел подбирать образные фразы и компенсировал нехватку истинного красноречия творческим подходом. Мистер Коттедж перестал обращать внимание на небольшой дефект речи и хрипотцу. Оратор смело признал все земные пороки и угрозы, перечисленные мистером Дюжи. Все сказанное мистером Дюжи – правда. Однако все, что сказал мистер Дюжи, далеко от истины. Нам знакомы и голод, и эпидемии. Нас преследуют тысячи болезней, давно искорененных в Утопии. Нас мучают тысячи невзгод, знакомые Утопии только по древним преданиям.
