Плотина была сооружена из массивных каменных глыб с красными и золотистыми прожилками, лестницы с равными промежутками вели на дорогу, проходящую по гребню плотины. Гигантские сидячие фигуры, нависающие над далекой равниной, представлялись делом рук озорного скульптора. Мощные грубые изваяния – наполовину скалы, наполовину некие подобия людей – то ли за чем-то наблюдали, то ли о чем-то размышляли. На глаз высота фигур составляла двести футов. Измерив шагами расстояние между ними и сосчитав их количество, мистер Коттедж сделал вывод, что длина плотины составляла от семи до десяти миль. Со стороны равнины она отвесно уходила на пятьсот футов вниз и покоилась на массивных опорах, незаметно переходящих в скалы. В пролетах между опорами гудели гидротурбины генераторов, затем, выполнив свою работу, пенные, растрепанные струи воды падали в другое широкое озеро, ограниченное на расстоянии двух или около того миль еще одной плотиной, находившейся примерно на тысячу футов ниже первой. Еще дальше располагалось третье озеро с третьей плотиной, и только за ними начиналась равнина. Среди титанических сооружений виднелись лишь три или четыре крохотные фигурки утопийцев.
Мистер Коттедж, лилипут в тени задумчивых колоссов, посмотрел поверх ближних объектов на далекую равнину.
Что за жизнь течет в тех краях? Соседство гор и равнины напоминало Альпы и великую низменность Северной Италии, по которым он любил бродить в юности в разгар летних каникул. В Италии, как известно, эти дальние просторы были заполнены маленькими городками и деревнями, а также заботливо орошаемыми, тщательно возделанными полями. Множество людей с муравьиным упорством работали, производя продукты питания. Их число постоянно росло до тех пор, пока неизбежные последствия перенаселения, болезней и мора не восстанавливали равновесие между количеством земли и числом семей, копошащихся в ней ради добычи пропитания. Поскольку хороший работник был способен произвести больше хлеба, чем требовалось для его пропитания, а добродетельные женщины – произвести на свет больше детей, чем могла прокормить земля, скапливался излишек безземельного населения, оседавший в городах-нарывах и поступавший там в юридические и финансовые конторы, обиравшие сельских работников, либо на заводы, что-нибудь выпускавшие на продажу.
Девяносто девять процентов такого населения с раннего детства до преклонного возраста были заняты решением трудной задачи, известной под названием «добыча хлеба насущного». В этой среде на основании сказок об искуплении появились святилища и храмы, дававшие пропитание ораве паразитов: попам, монахам и монахиням. Еда и размножение – простейшие занятия человеческого общества с момента его зарождения, тяготы добывания пищи, ухищрения корысти и дань страху – такова картина, которая наблюдалась на любом сколько-нибудь прогретом солнцем и плодородном клочке земли. Конечно, и там подчас встречались смех и шутки, короткие перерывы на праздники и яркое цветение юности, быстро гаснущей в мытарстве взрослой жизни, однако тон задавали подневольный труд, вызванные скученностью ожесточение и ненависть, и нескончаемая беспросветность нужды. К шестидесяти годам наступала дряхлость. Женщины превращались в обессилевших старух к сорокалетнему возрасту. Но эта утопийская низина, купавшаяся в лучах солнца и тоже явно плодородная, жила по другим законам. Здесь примитивная жизнь человечества с ее древними традициями, повторяемыми из поколения в поколение замшелыми шутками и легендами, приуроченными ко временам года праздниками, благочестивыми страхами и эпизодическим потворством слабостям, с ее куцей, но неуемной и по-детски жалкой надеждой, засильем нищеты и трагической безысходностью, такая жизнь здесь прекратилась, навсегда ушла из этого старого мира. Вал примитивной жизни отступил и исчез, в то время как солнце продолжало светить, а почва – сохранять плодородность.
Мистер Коттедж с благоговением осознал, насколько основательно за два десятка столетий была вычищена примитивная жизнь, как смело и грозно разум завладел душой, телом, жизнью и судьбой человеческого рода. Он понял свое положение существа переходного периода, глубоко укоренившегося в привычках прошлого, но открытого идее нового, чей утренний свет только-только забрезжил на Земле. Он давно понимал, что ненавидит и презирает вонючую крестьянскую жизнь, но теперь впервые осознал, какой глубокий страх испытывает перед крайне строгой утопийской жизнью, предстоящей землянам. Мир, расстилавшийся внизу, казался ему очень чистым и пугающим. Чем занимаются люди на этой далекой равнине? Как выглядит их повседневная жизнь?
