Но этот мир мог быть только передышкой, ибо Людовик XIV, не видевший разницы между сторонниками Пор-Рояля и последователями Кальвина, считал тех и других опасными для «хорошо организованной монархии». «Можно сказать, что за исключением очень короткого промежутка времени, который последовал за подписанием Церковного мира, Людовик XIV всегда выступал против янсенистов. В 1669 году (когда честолюбивые замыслы и желания короля совпадали, когда Людовик строил грандиозные планы покорения сердец сначала Лавальер, а затем Монтеспан и позволял ставить «Тартюфа», когда приверженность короля к иезуитам и даже к Церкви была наименьшей), казалось, янсенисты добились передышки и милосердия со стороны монарха. Это был единственный период. Предупреждение против янсенистов все сильнее овладевало королем. Миру под названием «церковный», то есть передышке, предоставленной янсенистам, был положен конец в голове Людовика XIV задолго до 1679 года, года разрыва» (Сент-Бёв).
В противоположность этому упрощенному взгляду король распорядился отчеканить медаль с датой 1669 года и надписью:
Климент IX, составивший 28 сентября 1668 года бреве, в котором он с удовлетворением отмечал, что все французские епископы, наиболее подверженные влиянию августинцев, подписали наконец pure et simpliciter (просто-напросто) антиянсенистский формуляр, согласился не публиковать его тотчас же. В результате вмешательства де Лионна удалось перевести и прокомментировать таким образом совершенно ясное по смыслу pure et simpliciter, что оно превратилось в неясное: «искренне». А потом, 13 октября, произошла вообще невиданная вещь. Принимая в Париже откровенных янсенистов, папский нунций встретил великого Арно с распростертыми объятиями и сказал ему: «Сударь, Вас поистине Господь вооружил золотым пером для защиты Церкви!»{216} Десять дней спустя совет подтверждает папские буллы постановлением, допускающим подписи с вложенным объяснением (различия права и факта). Это постановление запрещало также подданным короля «нападать друг на друга и устраивать провокации под предлогом того, что произошло, пользоваться терминами еретиков, янсенистов и полупелагистов, а также писать на эти спорные темы»{216}. Это было мудрое решение, и можно было сожалеть, что Господь не ниспослал еще двадцати лет жизни своему служителю Клименту.
Скажем прямо: «если смотреть с высоты небес, то может показаться, что причиною этого нескончаемого конфликта было всего лишь чрезмерное рвение, с которым поддерживался спор между двумя активными партиями Контрреформы. Не следовало бы выбирать из текста Пять положений и отсылать их в Рим. В 1653 году Рим правильно бы сделал, если бы высказался менее четко, ибо даже различие между правом и фактом удовлетворительно лишь наполовину. Может быть, в «Августине» не найти четко сформулированных даже двух из пяти заклейменных положений, но в нем находят смысл всех пяти. Этот смысл вы найдете в произведении самого Святого Августина. Была ли необходимость срочно заклеймить Августина в 1653, 1656 или в 1665 годах? Было ли это законно? Какой бы притягательной ни была теория о заранее уготованной благодати, должна ли она была низвергать жесткую и теоцентричную доктрину о благодати действенной? Даже честный вольнодумец мог бы оспаривать законность и своевременность такого шага. А что же тогда говорить об убежденном христианине? С точки зрения позитивной теологии, эти диспуты о благодати были попросту склокой, бессмысленной и опасной. Свидетельством тому пятнадцатая глава от Луки. В притче о Блудном сыне есть персонаж, предвосхищающий размышлявших о благодати богословов, особенно молинистов. Мы имеем в виду старшего брата Блудного сына. Он знает лучше, чем отец, как поступить с возвратившимся домой отпрыском. Точно так же богословы, уверовавшие в заранее уготованную благодать и умствующие о тайне Господней, кажется, знают лучше Бога, в чем состоит и как проявляется доброта Господа, синонимом которой и является благодать.
