Прошло несколько дней, 23 октября хорошо осведомленные придворные узнали об обращении де Тюренна в католичество, чему немало способствовал аббат Боссюэ. Отречение такого знаменитого человека, иностранного принца, кузена короля, позволяло Людовику XIV поверить, что численность гугенотов будет все время снижаться. Таким образом, осенью 1668 года казалось, что установился всеобщий мир, к которому примкнула даже протестантская партия.
Однако именно друзья Пор-Рояля много выиграли от этого мира. 24 октября Людовик XIV принял и обласкал Арно. 31-го де Саси и Фонтен, его секретарь, покинули Бастилию, где они чахли с 1666 года. Спустя несколько дней король принял в Лувре Саси, Помпонна и архиепископа. Фонтен так рассказал об этой аудиенции: «Де Саси сказал королю, что он сейчас в таком состоянии, что не может выразить свою благодарность, и поэтому чрезвычайно рад, что Парижский архиепископ соблаговолил прийти ему в этом на помощь. Де Саси торжественно заявил монарху, что не мог бы рассчитывать вновь обрести свободу при короле, менее мудром и не обладающем в достаточной мере справедливостью и проницательностью, и заверил его в том, что воспользуется своей свободой и жизнью, чтобы молить Господа о благополучии Его Величества. Король выслушал довольно спокойно де Саси. Затем де Саси еще сказал, что радуется тому, что все обернулось таким образом, и добавил, что у него будет возможность показать в будущем, с каким уважением он относится к королю, как ценит добродетель и заслуги Его Величества, которые ему хорошо известны. По окончании аудиенции король ласково с ним распростился, затем повернулся к де Помпонну и сказал ему, смеясь: «Ну как! Вы довольны?»
Пятнадцатого февраля 1669 года монахини Пор-Рояль де Шан, которым, конечно, тот же Саси сделал выговор, решили подписаться под «Формуляром». 18-го они были допущены к причастию после четырехлетнего отлучения. 13 мая постановлением совета было утверждено разделение на два монастыря, независимых друг от друга: монастырь Пор-Рояль в Париже (управляемый постоянной настоятельницей, назначаемой королем) и Пор-Рояль де Шан (у которого настоятельница будет переизбираться каждые три года){31}. В результате (и будущее это покажет) Пор-Рояль де Шан получил десятилетнюю передышку, которой он хорошо воспользовался. Но кульминационным моментом Церковного мира был сентябрь 1671 года. Когда скончался де Лионн, король назначил на его место племянника великого Арно, де Помпонна, посла Франции в Стокгольме, и ему написал собственноручно: «Получив это письмо, вы сразу испытаете разноречивые чувства: удивление, радость и смущение, так как для вас будет неожиданностью, что я вас назначаю государственным секретарем в тот момент, когда вы находитесь так далеко на Севере»{227}. Придворные еще больше удивились, когда Людовик XIV дал в Версале аудиенцию отцу Помпонна, старику Арно д’Андийи, приехавшему поблагодарить за милость, оказанную его сыну.
Если д'Андийи (1589–1674) являлся для избранных символом добродетели старого поколения судейского сословия, то для всех остальных он был отшельником, ярым августинцем. Старик вспоминал в своих «Мемуарах», что у его родителей было двадцать детей, из которых десять «умерли в младенчестве», а «десять других кончили или кончат свои дни в святом доме Пор-Рояля. Из пятнадцати детей, которых мне послал Господь, пять умерли в детском возрасте, трое из шести моих дочерей умерли как святые в Пор-Рояле, и я не могу не воздать хвалу Господу за то, что трое других моих чад следуют их путем»{4}. Все это не помешало королю принять старика д'Андийи — ему 84 года — с большой благосклонностью. Король сказал: «Только такое большое событие и могло вас заставить покинуть свое затворничество, но куда бы вы ни удалились, это не смогло помешать людям много говорить о вас. Но я порадую вас еще одним сообщением: вы увидите своего сына раньше, чем вы думаете, так как я потребовал, чтобы он возвратился как можно скорее». (Д'Андийи покинул двор двадцать семь лет назад.) Старик рассыпался в благодарностях перед молодым королем. Король на этом не прервал аудиенцию, он еще похвалил Помпонна, а затем сказал лестные слова старику Андийи как писателю: «К тому же я хочу высказать свое мнение, которое для вас очень важно, ибо это касается вашей совести. Я даже считаю, что оно может послужить вам поводом для исповеди: дело в том, что вы отметили в книге «История жизни Иосифа (Флавия)», что вам восемьдесят лет, и я сомневаюсь, чтобы можно было без тщеславия дать понять, что и в этом возрасте можно написать такое большое и прекрасное произведение»{9}.
