Отношения короля и этих церковных либералов оставались «скрипучими» до конца царствования. Король и его духовник будут продолжать их подозревать в ереси. Конечно, ни картезианская философия отца де Мальбранша, ни рациональная (или рационалистическая) экзегеза отца Ришара Симона, ни библейские комментарии отца Кенеля не займут «серединной позиции». Но все произошло так, как если бы отцов ордена ораторианцев подталкивали к интеллектуальному бунту, как если бы их обвиняли в том, что они изначально стремятся к независимости. После вооруженного мира началась настоящая война. Триумвират, состоящий из Людовика XIV, архиепископа Арле и отца де Лашеза, многократно пытался добиться отставки отца де Сент-Марта. Король его ссылал дважды; но генерал устоял до 1696 года. Французский орден ораторианцев спасла антипротестантская политика короля. В 1674 году король хотел было уже просто-напросто закрыть их коллежи. В 1685 году, поскольку королю нужны были миссионеры для протестантских провинций, он вновь вспомнил о качествах ораторианского ордена. Отставка де Сент-Марта, после того как он отбыл четырехлетнюю ссылку, избрание более гибкого генерала, отца де Латура, также немного смягчили ситуацию. Латур, очень тонкий церковный деятель, испанец по происхождению, был на хорошем счету у Его Величества, так как был августинцем только в глубине души. Он смог избежать обвинения в янсенизме и в то же время сохранил настоящую симпатию к Соанену, Ноайю и даже к Кенелю. Благодаря ему, а не королю орден ораторианцев просуществует, не испытав большого ущерба, до конца правления Людовика XIV.
Да простит нас читатель за то, что мы так углубились в размышления о доктринах, о дисциплинарных делах конгрегаций. Они помогают лучше понять личность Людовика XIV. Это предубежденное отношение к конгрегациям, к их генералам, к их оффисье, ассамблеям, эта постоянная инквизиция, которая доносит до Сен-Жермена или до Версаля самые незначительные высказывания преподавателей философии, не показывают нам короля с лучшей стороны. Под прикрытием защиты чести Господа больше проявляется не величие короля, а его тщеславие. Здесь речь идет уже не о религии и даже не о политике, а о полицейском надзоре. «Интересы Неба» совпадают с желаниями иезуитов и королевской авторитарностью.
Людовика XIV можно оправдать лишь в том, что он был искренен в своих убеждениях.
Неудивительно, что, идя в фарватере Тридентского собора и следуя его логике, король Франции считал своим долгом бороться против реформы, поддерживать томизм против новаторской философии и даже энергично противостоять янсенизму; ибо этот янсенизм, вышедший из Контрреформы, воинствующий и страстный, мог быть воспринят как карикатура на Контрреформу. Вот почему Людовик XIV посчитал нужным подвергать всяческим гонениям инакомыслящих. Как и все христиане того времени — и католики и протестанты, — он был нетерпим. (В обществе, где допускается существование двух правд, пусть даже неравных, можно терпимо относиться к той, которая считается менее совершенной; но там, где есть лишь одна-единственная правда, терпимо относиться к заблуждению — значит наносить ущерб правде…) Нельзя, однако, отождествлять нетерпимость и фанатизм. Вольтер, который был знатоком в этом деле, рассудил очень верно: в 1702 и 1704 годах фанатизм был не в стане Людовика XIV, а в стане камизаров. В самом деле, можно себе представить, что обстоятельства вдруг вынуждают человека, не исповедующего крайних взглядов, занять какую-либо крайнюю позицию.
Религиозная позиция короля — и я не побоюсь это лишний раз повторить — совпадает с позицией Боссюэ: он занимает промежуточное место между экстремистами-догматиками и экстр емистами-моралистами. Он придерживается так называемого «среднего пути», того самого, который проповедовал будущий Кондомский епископ (Боссюэ. —
