Распахиваю глаза и тотчас задыхаюсь своим же воплем: глухим, погашенным подушкой, в которую меня лицом вжимает Тимур. Надсадно сопя и бурча о том, какая я порочная и мерзкая шлюха. Что я его позорю! Что он меня научит повиновению. Что научит его любить.
Грубо, властно прогибая мою спину и насилуя мой зад.
Это так больно, что уже осевшим голосом несколько секунд хриплю. Глотаю злые, солёные слёзы и кусаю до крови губы.
Во рту сладко и горячо.
Через время боль притупляется — вернее я абстрагируюсь, как мантру мысленно чеканя: ненавижу!
Тимур помилует меня недолго, но когда заканчивает, с недовольным ворчанием, оставляет меня в покое, меня даже не хватает на то, чтобы закрыть дверь и помыться.
Сворачиваюсь в комочек и… просыпаюсь…
Несколько минут лежу, собирая крошево мыслей, настраиваясь на подвиг, а потом еле заставляю себя встать. Болит всё! Так болит, что хромаю до душевой, снимая зубы, чтобы не зарыдать в голос, и только воде позволяю слизать с лица едкие слёзы.
Моюсь осторожно, но люто ненавидя Тимура, и теперь четко, как никогда ясно вспоминая слова Сергея.
Останавливаюсь перед умывальником, упираюсь руками в раковину и несколько секунд смотрю на себя в зеркало: под глазом синяк, нос припух,
в уголке рана, нижняя губа — багровая с запечной кровью. На теле тоже масса синяков и рак, но главная — в душе.
Плетусь обратно в комнату. Закрываю на замок.
Несколько минут стою у постели и с содроганием гляжу на постель.
Когда нервы не выдерживают — сдёргиваю простынь, всю заляпанную моей кровью, откидываю прочь подушку, так же в следах пережитого мною насилия, и только немного очистив место преступления Гончего, опустошённо падаю на матрац.
Умереть.
Хочется умереть!
Или забыться!
А лучше убить Тимура. Причём особо кроваво. Потому что не уверена, что смогу простить. Первое насилие проглотил, но оно не было, как в этот раз.
Гончий перешёл границу допустимой. Я больше не хочу его видеть. Тем более — с ним жить. Я вообще не хочу с ним знаться.
Может, мне удрать?
Только куда?
Гоняя мысли, опять усыпаю. Просыпаюсь от посторонних звуков в номере и некоторое время лежу, прислушиваюсь. Испуганно, тихо, так затаившийся, что даже дышать боюсь.
Тимур в номере — в зале… Не один… с друзьями… Пьют, смеются, фоном музыка орёт. До последнего жду, что сейчас за этим весельем последует, но муж меня не беспокоит. Проверяю закрыта ли моя дверь, и только убеждаюсь — да, — на цыпочках иду принять душ.
Занимаюсь самолечением, самобичеванием, самоубеждением.
Может, придумываю, но, кажется, становится чуть легче.
Гончий ко мне стучит только раз, когда уже опять ложусь.
В ужасе, что монстр опять вздумает насиловать, молчу.
— Варь… — тихо шкребётся. — Малыш, ты тут? Варь, поговори со мной…
Продолжаю молчать. Только сердце дико колотится в груди.
— Дуешься?..
Он — совершенно болен.
Как так можно?
Изнасиловать, а потом как ни в чём не бывало пытаться поговорить.
— Малыш, ты жива? Давай поговорим…
Упорствую, и он уходит.
Только звуки смолкают — я выдыхаю.
В таком ритме проходит пару дней, и только под вечер третьего впервые ощущаю голод. Прислушавшись к тишине в номере, убеждаюсь, что я одна.
Осторожно выхожу… Никого!
По внутреннему телефону набираю ресторан. Делаю заказ. И только, когда раздаётся стук, понимаю, что нужно было попросить оставить ужин под дверью.
Опять стучат.
Мнусь несколько секунд, и чтобы еда от меня не укатила, всё же озвучиваю мою просьбу, не открыв двери:
— Оставьте здесь, пожалуйста, и включите в общий счёт. И чаевые себе… Поднос чуть позже заберёте, — голос по-прежнему звучит шершаво. После насилия так и не восстановился.
— Да, конечно! — слегка озадаченно, но вполне шаблонно роняет официант.
Прижавшись к двери лбом отсчитываю пару минут. Воровато открываю дверь, выглядываю одним глазиком… О-о-о, еда! Вкатываю каталку. Но уже приступив к трапезе, вновь раздаётся стук.
С неудовольствием кладу вилку на столик, и так ужинаю стоя, — до сих пор сидеть не могу, ступаю к двери. Чуть приоткрываю, выглядывая здоровой частью лица:
— Я ещё… — осекаюсь, сталкиваясь взглядом со взглядом Лютого.
Испуганно смаргиваю, и торопливо хлопаю дверью, но закрыть не выходит.
До гадливо опускаю глаза — в проёме виднеется носок чёрного ботинка. Ещё не придумываю, что делать, дверь толкают на меня… со мной…
— Варь…
— Нет, Серёж! — мотаю головой на его ёмкую и такую понятную реплику.
— Что нет? — суживает глаза Лютый, уже прекрасно рассмотрев моё лицо, верно считав испуг. — Это он? — шаг за шагом, наступает, я точно зашуганный, дикий зверёк, жмусь вглубь номера.
— Это не твоё дело, — хрипло упираюсь я, но голос подводит, переходит в невнятный, слезливый шёпот.
— О-о-о, вот это да! Бро с моей полуголой женой в нашем номере для новобрачных, только мне стоило уйти, — из-за спины Сергея раздаётся едкий, зло насмешливый голос Тимура.
Сцена, как всегда всегда, провокационная, и в очередной раз по моей, но не по моей вине!
Я, Лютый, Тимур, четверо его друзей…
А потом: точно по щелчку, Лютый срывается.
Всё что успеваю крикнуть осипшим голосом: «Не смей!!!».
