Однажды утром, когда дети репетировали вполголоса кое-какие сценки из пьес под наблюдением мадемуазель Люси и хромого Володи, следивших за ними по тетрадкам, дверь с шумом распахнулась и Павел Иванович, в шубе и шапке, запушённых снегом, весело крикнул с порога:
– Ну, команда, пора нам собираться! Завтра выезжаем в В.
Необыкновенный шум и гам тотчас же поднялся в классе. Дети суетились и кричали в один голос, задавая вопросы своему любимцу-директору, на которые тот едва успевал отвечать: «Долго ли ехать? Далеко ли В.? Большой ли там театр? Каким поездом они выедут из Петербурга?» Никто из детей не стеснялся доброго, ласкового директора, который обращался с вверенными ему ребятишками скорее как отец или близкий родственник, нежели как начальник.
– В. очень-очень далеко, – добродушно смеялся он, подшучивая над детьми. – На самом краю света. Там лишь леса и болота. По комнатам бродят волки, и лисицы под полом норы роют и в чехарду играют.
– Неправда, неправда, – снова зашумели дети, – для кого же мы играть будем, если там одни волки да лисицы, как вы говорите?
– Кто вам сказал, что мы для людей играть будем? – совершенно серьёзно спросил детей Павел Иванович.
– А то для кого же? – недоумевали те.
– Для лисиц, волков и медведей, – ещё серьёзнее прежнего проговорил директор.
– Ай! – вскрикнула Валя, испугавшись самым искренним образом при одной мысли о такой публике. – Ай! Я боюсь медведей.
– Не бойся. Я буду там с тобою и смогу защитить тебя каждую минуту, – важно произнёс Павлик.
– Ну, уж ты защитник! – насмешливо произнесла Мэри, молчавшая всё время. – Знаем мы тебя. От медведей Валю спасать собираешься, а кто давеча заревел от страху на сцене, когда тебя сажали на лошадь?
– Да, но лошадь-то была настоящая, – протянул в своё оправдание сконфуженный Павлик.
– А медведи будут игрушечные, по-твоему, что ли? – не унималась та.
– Перестань дразнить Павлика, Мэри! – строго прикрикнул Павел Иванович на девочку. – Ну-с, – снова принимая свой добродушный вид, обратился он к детям, – теперь надо готовиться в путь, а не сердиться и вздорить. Мы будем в В. ровно через три дня и, отдохнув немного, снова примемся за дело. Эльза теперь вполне готова для своего выхода на сцену. Она у нас молодец. С неё мы и начнём. – И Павел Иванович ласково погладил золотистую головку Лизы.
– Посмотрим ещё, какой молодец она будет на сцене, – прошептала Мэри.
– Что ты там ворчишь? – услышав её шепот, обратился к ней с нахмуренным лицом директор.
– Ничего, Павел Иванович, – сразу переменив тон, ответила хитрая девочка, – я только сказала, что если в В. вместо публики нас будут смотреть волки и медведи, то для них такая актриса, как наша Эльза, будет вполне хороша.
– О, какая ты злая девочка, – окончательно вышел из себя обыкновенно снисходительный и добрый Павел Иванович. – Сколько в тебе злобы и насмешки! Так послушай же, что я тебе скажу на это: Эльза вдвое толковее и понятливее тебя. Что бы ты ни делала, как бы ты ни злилась и ни выходила из себя, а тебе придётся уступить ей своё место.
– Да я и уступаю, Павел Иванович, – с деланым смирением проговорила Мэри, – я сама вижу, что Лиза Окольцева прекрасная девочка, и я сама за это полюбила её.
И с этими словами Мэри, в доказательство своих слов, потянулась поцеловать Лизу.
– Берегись, Эльза, она тебе нос откусит, – предупредительно шепнул Костя Корелин Лизе, но так громко, что все дети услышали его слова и дружно рассмеялись.
Действительно, чёрные глаза Мэри не предвещали ничего доброго, и если б Лиза не была занята своими мыслями, то, наверное, испугалась бы злого выражения этих горевших ненавистью глаз. Но Лиза мысленно была очень далеко в данную минуту. Как только она услышала, что отъезд в В. решён на завтра, сердечко её болезненно сжалось.
Как? Она уедет, не повидавшись с мамой, не поцеловав её на прощание, не зная даже, в каком состоянии находится здоровье дорогой больной? О нет, это было бы слишком тяжело! Она не может уехать отсюда, не повидавшись с ней.
И, собрав всю свою храбрость, Лиза обратилась к Павлу Ивановичу тихим, взволнованным голоском:
– Господин директор, прошу вас… очень вас прошу, отпустите меня к маме… проститься… Я скоро вернусь… только поцелую её… Отпустите, пожалуйста!
– Проститься с мамой? Что же! Я ничего не имею против, – отвечал Павел Иванович. – Ступай, но у нас правило, по которому мы строго запрещаем детям выходить одним на улицу. Мадемуазель Люси проводит тебя… Мадемуазель Люси, – обратился он к девушке, занимавшейся в это время с Марианной повторением роли, – вы потрудитесь проводить Эльзу в больницу к её матери.
– Хорошо, – отвечала всегда на всё готовая мадемуазель Люси. – Когда прикажете?
Павел Иванович взглянул на часы, потёр себе лоб и сказал, что если идти в больницу, то уж сейчас, конечно, потому что теперь как раз там час приёма и их пропустят без всяких затруднений.
Лиза чуть не прыгала от радости. Такого огромного счастья она и не смела ожидать. Через каких-нибудь полчаса она увидит маму, будет говорить с ней. Мигом оделась девочка и от души благодарила директора.
