Время по пути в больницу показалось Лизе коротким, счастливым сном. Добрая, кроткая мадемуазель очень любила детей. Лиза же понравилась ей с первого дня её поступления в труппу, и она всю дорогу проговорила с нею, расспрашивая её о матери и её прежней жизни дома. Лиза, обрадованная ласковым обращением и сочувствием наставницы, рассказала ей подробно обо всём: как они жили с мамой, хотя и бедно сначала, но без особых лишений, и как потом болезнь подточила мамины силы и они узнали голод и нужду.
Мадемуазель Люси, сама видевшая много горя в жизни и прожившая всю свою молодость у чужих людей, с искренним сочувствием слушала Лизу. Незаметно прошли они недолгий путь и очутились у подъезда больницы.
– В какой палате лежит Мария Окольцева, вдова чиновника? – спросила мадемуазель Люси при входе в больницу у бородатого и сурового на вид швейцара, отворившего им двери.
Тот сердито посмотрел на обеих посетительниц, потом подошёл к столу и, заглянув в большую толстую книгу, важно произнёс сквозь зубы:
– Двенадцатая палата. По грудным болезням. Только сейчас приём окончился и больных видеть нельзя.
– Как нельзя? – вырвалось из груди Лизы, и её маленькое сердечко томительно сжалось.
– Ну да, нельзя, – безжалостно подтвердил швейцар. – Приём окончился, вам же сказали!
– О, пожалуйста, – умоляюще сложив ручки у груди, произнесла Лиза, – пустите меня, ради бога! Только на минутку. На одну маленькую минутку. Я завтра уезжаю далеко-далеко отсюда и долго не увижу маму.
Но сурового швейцара мало тронул нежный голосок девочки: он преспокойно повернулся к ней спиной и отошёл к дверям.
Лиза не выдержала больше и, бросившись в объятия Люси, горько и жалобно заплакала.
Бедная Люси испугалась не на шутку. Она не знала, что делать – просить ли снова о пропуске неприступного швейцара или успокаивать Лизу, рыдавшую навзрыд на её груди.
– О чём так горько плачет этот ребёнок? – неожиданно раздался над ними густой, громкий голос.
Подняв голову, они увидели высокого полного господина, сочувственно и ласково смотревшего на Лизу. Люси, рассчитывая, что незнакомец может оказать им защиту, поторопилась пояснить ему, в чём дело.
– Как! – воскликнул незнакомец, узнав причину Лизиных слёз. – Наш строгий швейцар не хотел пускать эту милую девочку к её маме? В таком случае, малютка, утри твои слёзки и пойдём со мною. Я отведу тебя к ней… Надеюсь, Осип, – обратился он к швейцару с добродушной улыбкой на лице, – меня-то ты туда пропустишь, любезный?
– Ваше превосходительство шутить изволите, – осклабился во весь рот Осип. – Разве мы можем вам перечить, ваше превосходительство?
– Ну вот и отлично! Пойдём же, малютка, – весело проговорил незнакомец и, попросив Люси обождать их немного в швейцарской, стал подниматься с Лизой по широкой, устланной коврами лестнице.
Они незаметно миновали второй и третий этажи и вошли наконец в длинный коридор, по обе стороны которого находились небольшие светлые комнаты, где стояли постели с больными и гуляли выздоравливающие в белых халатах и чепцах на голове.
– Ну, деточка, узнай-ка свою маму, – весело проговорил новый Лизин друг, вводя девочку в большую комнату, где стояло до дюжины постелей, на которых лежали больные женщины.
В один миг Лиза окинула взглядом комнату и с лёгким радостным криком кинулась к крайней постели, где лежала её милая мама.
– Деточка моя ненаглядная, – со слезами на глазах шептала мама, прижимая к груди Лизу, – вот мы с тобой снова увиделись. Рассказывай же мне скорее про твоё новое житьё-бытьё.
Но Лизу уже нечего было просить об этом. В какие-нибудь несколько минут она поделилась с мамой всем, что произошло с нею за последнее время. Таким образом мама узнала, что у неё есть уже друг – Марианна – и что после Марианны и Вити она больше всего любит Павлика и Валю, что Павлик немного капризен, потому что его пичкают лекарством, когда он и не болен вовсе, что Павел Иванович очень добр ко всем и сердится только на Мэри, а Григорий Григорьевич и Анна Петровна Сатина очень строги, но ею, Лизой, они довольны за её прилежание и ещё ни разу не сердились на неё и что Мэри злюка и всячески, чем может, досаждает ей. И даже о Люси, о суровом швейцаре и о добром господине, выручившем её, успела сообщить Лиза матери.
– Он очень важный, мамочка, – рассуждала девочка, – швейцар называл его «ваше превосходительство».
– Да, деточка, очень важный. Он старший врач здешней больницы. Самое главное лицо здесь и имеет звание генерала.
– Неужели, мамочка? А какой он добрый, какой простой, ласковый и милый!
– Да, дитя моё, он очень хороший человек и любит детей. У него самого, говорят, есть девочка, которая постоянно болеет. Но скажи мне, родная, хорошо ли живётся тебе в пансионе?
– Очень хорошо, мамочка, только тебя не хватает, – не задумываясь отвечала Лиза и снова, не умолкая ни на минуту, стала торопиться рассказывать матери про свою жизнь в детском кружке.
