Она пошла в его сторону с задумчивым выражением на лице. Солнечный свет пробивался сквозь облака, освещая ее волосы. Джулиан сжал руку, не позволяя себе поднять ее и зарыться пальцами в светлые волосы Эммы, которые она распускала только на ночь. Это напомнило Джулиану о моментах спокойствия между сумраком и полночью, когда дети уже спали, и он был наедине с Эммой, о моментах тихих разговоров и единения между ними еще задолго до того, как они поняли, что они были друг для друга большим, чем просто парабатаями. В линиях ее сонного лица, в водопаде ее волос, в тенях, отбрасываемых ресницами на ее щеки, было спокойствие, которое он редко испытывал.
— Ты слышишь музыку? — спросила она, подходя ближе к нему. Настолько близко, что он мог ее коснуться. Джулиан думал, так ли чувствуют себя наркоманы. Желают того, что, как они сами знают, получить не должны. Думают, один раз не навредит.
— Эмма, не надо, — сказал он. Он не знал, что именно имел в виду. Не подходи ближе, я не выдержу этого. Не смотри на меня так. Не будь всем, чего я хочу и не смогу заполучить. Не заставляй меня забывать, что теперь ты принадлежишь Марку, и ты никогда не сможешь быть моей.
— Пожалуйста, — сказала она. Она смотрела на него с болью в широко распахнутых глазах. — Пожалуйста, мне нужно…
Джулиан раскрыл свои объятья, повинуясь той своей части, которая не могла устоять, когда в нем кто-то нуждался. Через секунду он был в сфере ее присутствия, их тела почти столкнулись. Он положил руку на ее щеку. У нее за спиной не было Кортаны, заметил он. Почему она не взяла ее с собой?
Ее глаза вспыхнули. Она приподнялась на носочки, чуть поднимая голову вверх. Ее губы двигались, но он не слышал ее слов — шум в ушах заглушал ее голос. Он помнил, как однажды его сбила с ног волна, его прижало ко дну океана, он не мог дышать или встать обратно на ноги. Ему было страшно и в то же время спокойно: что-то более могущественное, чем он, завладело им, и ему больше не нужно было бороться.
Ее руки были на его шее, ее губы на его губах, и он, сдаваясь, отступил. Все его тело напряглось, сердце бешено билось, по венам неслась кровь и энергия. Он прижал ее к себе, такую маленькую и сильную в его руках. Он вздохнул, он задыхался, почувствовав остро-сладкий привкус крови.
Но не Эмму. Он не чувствовал вкус Эммы, связи с ней, и пахла она по-другому. Исчезла сладость согретой солнцем кожи, запах трав в ее мыле и шампуне, запах снаряжения, золота и девушки.
Ты не можешь вырасти вместе с кем-то, мечтать о нем, позволять ему формировать твою душу и оставлять отпечатки на твоем сердце, и не понять, что человек, которого ты целуешь — это не он. Джулиан резко отстранился, вытирая тыльной стороной ладони свои губы. Кровь размазалась по костяшкам его пальцев.
Он смотрел на женщину-фейри, ее кожа была гладкой и бледной, идеально ровной и без отметин. Она ухмылялась, ее губы были алыми. Ее волосы были цвета паутины — это и была паутина: серая, тонкая и легче воздуха. Ей могло быть сколько угодно лет. На ней была лишь порванная черная сорочка. Она была прекрасна и в то же время отвратительна.
— Ты порадовал меня, Сумеречный Охотник, — пропела она. — Может, вернешься в мои объятия и еще раз поцелуешь?
Она потянулась к нему. Джулиан отшатнулся от нее. Он никогда в жизни не целовал никого кроме Эммы. И теперь ему было плохо и на сердце и в желудке. Он хотел достать клинок Серафима, пронзить светом воздух между ними, почувствовать знакомый прилив жара, проходящий сквозь его руку и вены и прекратить этим его тошноту.
Его рука приблизилась к рукояти клинка, когда он вспомнил. Клинок здесь не сработает.
— Оставь его в покое! — прокричал кто-то. — Отойди от моего брата, ленанши[12]!
Это был Марк. Он появился из-за деревьев, а позади него Кристина. В его руке был кинжал.
Женщина-фейри засмеялась.
— В этих владения твое оружие не сработает, Сумеречный Охотник.
Щелчок и раскладной нож Кристины расцвел в ее руке.
— Подойди поближе и скажи это моему клинку.
Фейри, отсупая, зашипела, и Джулиан увидел свою кровь у нее на зубах. От недомогания и злости у него закружилась голова. Она развернулась и через секунду исчезла. Было лишь видно, как черно-серое пятно неслось вниз по холму.
Музыка затихла. Танцоры тоже начали расходиться. Солнце садилось, и землю покрывали плотные тени. Судя по всему, этот шабаш не жаловал ночное время суток.
— Джулиан, брат, — подбежал к нему Марк с волнением в глазах. — Ты нехорошо выглядишь, попей воды.
Тихий свист раздался с холма. Джулиан обернулся. Это Эмма, стоя на выступе, обнажила свою Кортану. Он заметил выражение облегчения на ее лице, когда она увидела их.
— А я думала, куда вы запропастились, — сказала она, спускаясь к ним вниз по холму. Ее улыбка при виде их была полна надежды. — Я боялась, что вы съели фрукт фейри и теперь бегаете нагишом по лужайке.
— Никакой наготы, — сказал Джулиан. — Никакой лужайки.
