Но, конечно, он не плакал. Он же не был кем-то избранным, да и друга у него не было такого, чтобы можно было ему хоть о чем-то рассказать без всякого риска. И ему надо было идти на работу, править чужие тексты в окружении фотографий нечеловечески мужественных красавцев и коллажей из модных пальто, шарфов, ботинок и флаконов парфюмерной воды. Поэтому он принял душ, почистил зубы, пожарил яичницу, налил себе кофе в допотопную золоченую чашку – из нее со страшной силой перли в разные стороны безвкусные лепные ангелочки, давно надо было выбросить, но нельзя – бабушкин сервиз. Он неторопливо ел, пил, курил коричневые сигареты, прихлебывал из металлической узорной рюмки желтый коньяк и смотрел, все смотрел на сумеречное серо-синее небо. Все вокруг вдруг стало таким ярким, Антон впервые в жизни так же отчетливо, как когда-то в раннем детстве, видел каждую царапину на полированной поверхности стола, отколотый край синего фаянсового блюда на нержавеющей мойке, черный след от окурка на золотистом паркете (и когда успели?)…
Он поехал на работу в такси, потому что опаздывал – и потому, что ему не хотелось толкаться в метро, а машины у него не было, да и водить он боялся. Он поздоровался со всеми вежливо и даже весело, как всегда, пошутил с секретаршей шефа, с дизайнерами и менеджерами по продажам, покурил на лестничной площадке с арт-директором, потом пошел в свой кабинет, снова сделал кофе, вдумчиво нажимая кнопки машинки неспрессо (не потому, что ему хотелось кофе, а потому, что этот ритуал успокаивал), полил неприлично разросшееся денежное дерево и, наконец, превозмогая себя, начал перебирать стопки бумаг, которыми был завален стол. Его собственная статья еще была не закончена.
«Каждое понятие в нашем сознающем разуме имеет свои психические связи, ассоциации, – начал читать он один из трудов Юнга. – Такие связи могут различаться по интенсивности, и они способны менять «нормальный» характер понятия. Последнее может приобрести совершенно отличный смысл, если сместится ниже уровня сознания. Эти подпороговые составляющие могут играть незначительную роль в повседневной жизни. Но при анализе снов, когда психолог имеет дело с проявлениями бессознательного, они очень существенны, так как являются корнями, хотя и почти незаметными, наших сознательных мыслей. Поэтому обычно и предметы, и идеи во сне могут приобретать столь мощное психическое воздействие, что мы можем проснуться в страшной тревоге, хотя, казалось бы, во сне мы не увидели ничего дурного – лишь запертую комнату или пропущенный поезд».
Антон думал, что же за идею могли обозначать спящие люди на террасах в заброшенном городе и ржавые рельсы. Не его ли самого, погруженного в какое-то не свое дело, не его ли собственные сны, которые пытались ему на что-то намекнуть? На что-то, что давно пора было изменить? Может быть, на его брак? Может быть, на его отношения с Софьей, которые, возможно, давно стали сонным городом, а он и не хотел замечать, как это произошло?
Заметил только вчера ночью.
После клуба, уже в такси, Соня, привалившись головой к его плечу, пьяно хихикала и тыкала его в грудь острым коготком.
– А ты понравился Эмилю, дааа… я серьезно! Знаешь, что он сказал? Ты со смеху помрешь, что он сказал: что с твоими трагическими зелеными глазами – Тотоша, я цитирую, с «трагическими зелеными глазами» – ты похож на потерявшегося принца… Каково, а? Я уже почти ревную!
Антон слушал, стиснув зубы, хотя алкоголь в крови сильно мешал злиться – наваливалась просто вселенская усталость. Он придерживал кудрявую Сонину голову, обнимал ее за плечи и думал, что, пожалуй, ненавидит Эмиля. Или же нет? Но ведь должен. Определенно должен.
Странно, что он никак не мог решить для себя этот вопрос. Даже сейчас, на трезвую голову, при дневном свете, полностью осознавая, что, возможно, Софья ему изменяет именно с Эмилем. Конечно, доказательств пока не было, но, черт побери, он и не хотел собирать никакие доказательства! Он не хотел терять жену!
Он ведь все понимал. Он был умным человеком, пусть и не очень опытным в любовных делах, но достаточно, чтобы знать – никого нельзя делать своим центром. Когда-то в его ранней юности одна подвыпившая театральная дама объясняла ему секрет своего гладкого, без морщин, лица: «Никогда не заводи любовников, к которым привязываешься всем сердцем, и не будешь страдать, мой мальчик. Любовь умирает, а потом выясняется, что это по твоей вине. Заводи любовников – как в деревне скотинку: если умрет – невелика беда, даже имя остается дольше, чем сама скотинка: вот в деревне, например, целые поколения коров называют одинаково – Зорька. Да иногда и самому прирезать не жаль».
