— … когда оно наступит, это подходящее время? — тихий и ожесточенный, с тонкими нотками отчаяния, голос девушки холодным ветром врывается в черную яму глубокого сна. — Тебе всегда не до меня.
Кем бы она ни была, она на грани, отстраненно осознаю я. Послевкусие тотемной энергии соленое и горькое на пересохшем языке. Всплеск магической силы разбудил меня — и, значит, девушка не права. Я всегда готова проснуться по первому же ее зову.
— Сама же знаешь, что это неправда, — мысли мои, знакомые, но голос не мой, нет. Он принадлежит мужчине — усталому, расстроенному мужчине. — И не сейчас надо эти разговоры заводить, Бриз.
Бриз. Горько. Солоно. Имя ей подходит, связывается. Холод и слезы — знакомые ощущения. Верный источник силы.
— Так когда? Когда? — дрожь в голосе — верный предвестник слез. Слезы привлекут демонов, а демоны сделают ее сильнее. — Черти баночные. Она может лежать как мертвая еще неделю — или того больше! Ты год собираешься прыгать вокруг на цыпочках и вдохновенно ждать, пока милая очнется?! И знаешь ведь, что ей не до тебя, Шут, знаешь — она никогда о тебе не думала! Всегда находились лучше — и тогда, и сейчас. Может, пора уже прозреть — она не твоя, не для тебя. Но есть другие…
— Другие? Ты? Так мы помним, как ты пыталась открыть мне глаза. Приворот, Бриз. Самое отвратительное, к чему только можно было обратиться. Магия! Вот от кого не ждешь удара в спину, так это от друга.
— Действительно! Вот уж не ожидала, что ты ей безоговорочно поверишь. И было бы кому верить — а то блудной твари, ведьме с равнин, которую каким-то ветром занесло домой. И не для нас с тобой, нет, у нее свои цели, свои планы. Чего, по — твоему, они хотят — она и этот, скользкий?
Слез нет — есть злоба. Злоба удивляет меня, удивляет демонов. Слезы помогли бы ей удержаться на плаву — злость же утянет на дно. Демоны, привлеченные эмоциями, которые ведьма неспособна контролировать, разорвут ее разум в клочья.
— Скользкий? — суховато переспрашивает Шут. — А как цацки брать у скользкого, кто первый был?
— Думаешь, мне сдались его цацки. Я хотела, чтобы ты заметил, наконец, что я тоже женщина!
— Черт, говорят, тоже многого хотел… пока под фонарь не попал. А не повелась бы на скользкого…
— Бедняжечку Луну не покусали бы. Какая трагедия, вы посмотрите только! А кто не так давно присягал охранять город от грязной магии и треклятых ведьм тащить прямиком на костер, а?
— Хочешь на костер? — саркастично предлагает “убежденный” пограничник. — Потому как если уж равнять всех в один стройный ряд, то и тебя к ведьмам ставить придется.
— И ты, глазом не моргнув, отправишь меня на смерть?
— Нет. Ты же у нас за всеобщую уравниловку, мелкая, а не я. Да я сам скорее на костер прыгну, чем начну на близких ярлычки развешивать!
— Луне наплевать на твои жертвы! Она все равно подстилается под скользкого — чует, видимо, родственную душу!
— Терпение — добродетель, мелкая. Попробуй. Луна не умеет любить мужчин. Она их пробует — надкусывает и выплевывает. Вот и Теня она надкусит и выплюнет, как гнильцу распознает. Не успеет полюбить. А я буду ждать — и год, и два, и десять, если потребуется. Потому что время все расставит по местам: красивые подурнеют, шустрые завязнут в жизненной паутине, и на скользких найдется управа. Мне терять нечего, мелкая, понимаешь?
— Тебе есть, что терять! — резко и зло отвечает Бриз, уже не пытаясь приглушить голос. — Меня. И Луну твою драгоценную. Никто с черной ведьмой церемониться не будет — на виселицу да в могилу. А ты сиди, сложив руки, и жди, когда черти сами на место в банку упихаются!
— С черной ведьмой? — настороженно переспрашивает Шут. — С Черной Луной? Той самой Черной Луной, о которой по ярмарке слухи ходят?
Бриз шумно выдыхает. Шелестит полог.
— Куда ты? Шут!
Холодный ветерок доносит знакомый гнилостный душок выгребной ямы, смешанный с дымом и ярмарочными благовониями. Недовольно шипит теплое существо, дремавшее у меня на груди, и острые коготки царапают кожу.
Я раскрываю глаза. Мгновение смотрю, как колышется пестрый полог, отделяющий жилую часть шатра от торговой. Прислушиваюсь, но голосов Бриз и Шута уже не слышно, а звук шагов неразличим на фоне обыденного ярмарочного шума.
Бряк приглушенно урчит, тыкаясь мордочкой в ладонь. Приподнявшись на локтях, я скептически разглядываю раненую руку, перевязанную окровавленным бинтом с пятнами целебной мази. Онемение спало, и пальцы охотно откликаются на попытку ими пошевелить. Кровь на повязке давно уже засохла, боли нет — я проспала достаточно долго, чтобы привычный к подобным передрягам организм равнинной ведьмы успел восстановиться. А, значит, я потеряла очень много времени.
Торопливо сесть, невзирая на протесты застывших от долгого бездействия мышц, меня заставляет вовсе не угроза быть обнаруженной. Пограничники на хвосте — вещь не очень приятная, но и не смертельная. Но вот разрозненные факты, долгое время отказывавшиеся складываться в логическую последовательность, наконец, сложились в единое целое.
И это целое меня пугает.
***
