Равнинные ведьмы это умеют — выживать на пропитанных ядом Последней войны территориях. Наша кровь постоянно обновляется, тело регенерирует. Мы можем не дышать достаточно долго, чтобы пережить отравленный шторм.
Действие яда ослабевает, гаснет. Невидимый колдун выдыхается, теряет силы. Слишком много магии нужно, чтобы управлять пустышками и ядовитым туманом. Безмолвные солдаты отступают. Я выдыхаю…
И тонкое лезвие входит мне между позвонками. Одно. Второе. Третье.
Ухмыляющееся лицо парня с развороченной грудью уже не совсем человеческое. Темный гребень на его голове похож на те, что венчают морды равнинных тварей. А непроглядная чернота расширенных зрачков навевает мысль о потустороннем мраке в бездонных глазах демонов. Медленно, очень медленно, с застывшей на разорванных губах клыкастой улыбкой, он вталкивает четвертое лезвие в мой позвоночный столб.
***
Мне семь, и я в центре ночного кошмара. Нет, дневного кошмара, ведь он из тех, кто приходит лишь при свете дня.
Свет жжет глаза. Злой, холодный, рассекает спасительную черноту под продавленной лежанкой, лишает убежища, укрытия. Ненавистные ноги в дорогих ботинках все ближе и ближе. Голос, произносящий слова, не имеющие смысла, пропитан эмоциями — неприязнью, раздражением, гневом. Еще чуть-чуть, и дневной кошмар нагнется, вытащит меня из укрытия, как маленького беспомощного котенка.
Крысенка.
Пинок. Еще пинок.
Что-то внутри еще живо, не успело нырнуть в благословенную нечувствительность шока. И я чувствую — каждый удар, сотрясающий маленькое, беспомощное тельце. А еще гул — голосов, толпы. Люди кричат, подбадривают, подстрекают сильнее, сильнее бить треклятую ведьму, пусть знает, как соваться в их чистые города. Пусть знает…
Жмурюсь и снова открываю глаза, стискивая зубы, чтобы вытерпеть свет. И вспоминаю: мне давно уже не семь и я не под лежанкой. Щека касается пыльных шершавых досок, но это не грязный пол нашей маленькой квартирки, нет — это доски эшафота. Я беспомощна и безвольна, но это не от страха. Лезвия, умело, мастерски вогнанные в тело, способны обездвижить любую ведьму. На потеху толпе.
Давным-давно, когда не было еще в человеческом мире колдунов и демонов, один мудрый мужчина емко сказал, что же все-таки нужно народу. Хлеба и зрелищ. И разглядывая пеструю толпу собравшихся мутным от боли взглядом, я понимаю, насколько он был прав.
Я выросла в бедном городе. Так уж получилось, что Последняя война не оставила нам ничего особенно полезного — ни способных самостоятельно функционировать заводов, ни специалистов, чтобы вновь их запустить. Пригодная для земледелия почва — вот и все. Не самый худший расклад, конечно, если быть до конца откровенными. Плодородных земель после войны сохранилось мало — и большая их часть находится в недоступных городским жителям местах, оккупированных демоническими тварями и равнинными колдунами.
Но, по сравнению с технологиями, пища всегда ценилась невысоко. В технологичных городах жизнь на порядок лучше, и сейчас я могу сказать это со знанием дела — я там была. У нас же горожане трудились, трудятся и будут трудиться от рассвета до заката, монотонно и беспросветно, выращивая, собирая, обрабатывая и распределяя урожай.
Само собой, любое зрелище для них отрада. Особенно обезвреженная равнинная ведьма.
Ох уж эта сладкая и недоступная свобода! Измученные работяги так жаждут ее, не решаясь сделать роковой шаг вперед. Потому что за городской чертой унылого, непрерывного, изнуряющего труда, начинаются те самые богомерзкие ведьмы. У которых есть свобода — но нет ни чести, ни совести.
Мои руки связаны за спиной — для наглядности и только. Пошевелиться я не могу совсем по иной причине — и толстая веревка тут ни при чем. Лезвия, треклятые лезвия, обездвижившие меня на кладбище, все так же высасывают силы. Какая уж тут регенерация, когда все магические ресурсы уходят только на то, чтобы оставаться на грани жизни и смерти. А как только последняя капля энергии покинет меня, Луна станет бледной тенью.
И что-то я не уверена, что другой Тень это оценит.
— …Не дремлют среди нас колдуны и ведьмы! — звучный, глубокий голос пробрал бы меня до дрожи, если бы еще оставались силы дрожать. Слишком уж глубоко засели эти воспоминания. Этот самый голос так безжалостно разгонял спасительную тьму, наполняя мой маленький мирок злым, резким светом. — Сколько раз все мы слышали эти слова? Миллионы! Не расслабляйтесь, твердили наши защитники. Не теряйте бдительности. А что мы с вами?..
Он все такой же, каким я его помню, — годы будто бы не затрагивают холодных. Черная грива волос темна и густа, как и прежде, и совершенная, отталкивающая красота его черт ничуть не померкла. Только глаза, некогда бывшие зелеными и насыщенными как мои, чуть поблекли.
