Плавным, текучим движением он взбирается на помост. Лучи заходящего солнца, делающие мир вокруг таким резким, очерчивают острые линии его лица, короткие светлые волосы. В этот момент, в розоватом свете заката, он кажется просто до невозможности настоящим, живым, реальным… и не верится, что, можно сказать, его уже нет.
На мгновение наши взгляды встречаются. Уголок губ демона чуть приподнимается вверх в прощальной улыбке…
И он направляет луч заговоренного фонаря себе в лицо.
***
***
Я не помню как это — быть новорожденной. Первые, самые первые, истинные ощущения скрыты слишком глубоко, чтобы я могла добраться до них. Но я помню, как рождаться заново.
Это страшно.
Когда связь рвется, я рождаюсь заново. Снова учусь смотреть, ощущать, двигаться. Дышать. В самые первые моменты я не чувствую себя. Не воспринимаю себя как себя, и все — слишком яркое, слишком резкое, слишком громкое и слишком новое — причиняет боль. Первый вдох самый трудный. Нужно отпустить то, что было кратко, и принять то, что было всегда. Смириться с пустотой.
Боль рвет душу, самую глубокую, самую истинную мою сущность в клочья. Боль вгрызается в тело неумолимыми железными челюстями, выжимая остатки человечности. То, что остается, похоже на маленький, съежившийся комочек. Демон поглотил Луну, и без него от меня не остается ничего.
Я чувствую кровь, теплую и вязкую на лице. Что-то горькое и соленое как слезы жжет искусанные губы. Ни разу до этого самого момента я не задумывалась о том, как глубоко и как крепко мы связаны.
Я и мой демон. Чудовище, которое я призвала с того света, квинтэссенция потаенных и отчаянных желаний — выжить, и выжить не одной. Когда Тень умер, я чувствовала только злость. Он не имел права. Не смел вот так взять и подохнуть, ускользнуть из-под носа, уйти из жизни, бросить одну разбирать завалы. Он, тогда еще пограничник, был игрушкой — яркой, новой, интересной и очень сложной игрушкой, и я не успела понять, как она собирается и разбирается, не наигралась. Его глупость, беспечность, дурость — что-то или кто-то отобрали Теня-игрушку у Луны. Я была в ярости. Мне хотелось… достать его из-под земли, схватить, встряхнуть, сказать: “Не имеешь права, не можешь, не смеешь уходить вот так, сейчас, пока я еще не поняла…
Как больно тебя потерять”.
Демон нашел ее, эту потаенную боль. Пробрался внутрь, разобрал, впитал. Демон проник слишком глубоко, опутал слишком тесно. И когда луч заговоренного фонаря рвет в клочья его иллюзорное тело и его темную демоническую суть, боль раздирает меня. Я умираю вместе с ним, умираю, чтобы переродиться такой, какой я не хочу перерождаться — одинокой, оставленной.
Первый вдох самый трудный. Слишком трудно снова начать дышать…
Втягиваю воздух, полумертвая, задыхающаяся. Не чувствую тела и себя, и это страшно; страшно даже тогда, когда знаешь — это от шока, временно. Перед глазами одно лишь красное марево и фрагменты темных силуэтов — чужих, мучителей. Выдыхаю и чувствую легкое покалывание остаточной магии на коже. Сила возвращается, и теперь я вижу чуть четче, но не верю своим глазам.
Тень стоит, уверенно и непоколебимо, широко расставив ноги, как капитан на палубе корабля посреди беснующегося шторма, и колдовской свет играет на его лице, подчеркивая скулы, подбородок, губы, кривящиеся все в той же насмешливой, саркастичной улыбке. “
Неужели, неужели он живой?
Неужели я могла вдруг поверить, что бессмертный Ужас равнин мог вот так запросто умереть — в жалком городишке, затерянном на отшибе обитаемого мира, убитый неизвестным?
Чувствую, как корка подсыхающей на лице крови трескается, когда губы невольно складываются в улыбку. И как кто-то смотрит на меня — пронизывающим, оценивающим, проникающим в самую душу взглядом. И этот кто-то недоволен — может даже оскорблен — этим неудержимым, рвущимся наружу счастьем.
Я моргаю, и картинка перед глазами сменяется.
Мы в центре шторма — злого, темного, могучего шторма, затягивающего площадь черными вихрями высвобождающейся энергии. Сгусток черноты — огромный, пульсирующий, не имеющий четких границ и четкой формы — чуть блекнет по краям, там, где колдовской свет опаляет его демоническую суть. Блекнет — и только: он настолько огромен, настолько плотен и необъятен, что жалкий лучик света не может ничего — только высвободить крошечные для этой твари капли, те самые, которые складываются потом в темные вихри, опутывающие помост, эшафот, городскую площадь, дома и улочки, людей.
И меня.
