Ма передо мной на коленях. Спутанные светлые волосы падают на лицо, и тьма пульсирует в ее глазах, заполнив их все — Ма одержима, но никогда еще ее разум не был таким ясным.
— Спаси ее, — шепчет она, судорожно ощупывая мое тело. — Спаси ее, забери меня.
Руки словно бы не принадлежат ей — это не те знакомые, забывчиво-нежные материнские руки, нет. Меня ощупывает сама тьма, непроглядный мрак, сияющий в ее глазах. Тонкие черные щупальца паутинкой скользят по коже, легкими, почти невесомыми прикосновениями находя, изучая, оценивая повреждения.
— Нет, забери меня! — вскрикивает Ма. — Нет, меня!
Я не слышу того, что шепчет тьма. Не понимаю, чего она требует, чего просит, чего хочет за свою помощь, и чему сопротивляется Ма, рыдая, захлебываясь слезами. Чувствую только, что тьма уже внутри, во мне, бежит по венам, разгоняя кровь. Заставляет сердце снова биться, а легкие дышать, наполняться воздухом. Возвращает к жизни.
— Спаси ее, — тихо, сдаваясь, выдыхает Ма. — Спаси ее, и она будет твоей.
***
Выныриваю из сна как из черного омута, наполненного воспоминаниями о вековой тьме, о прикосновениях потустороннего мрака, заполнившего меня. Липкие, цепкие воспоминания не хотят отпускать, зовут обратно в мир покоя и пустоты, манят обещаниями легкости, цельности. Напоминают, как хорошо было тогда, когда демоническая энергия пульсировала в крови, разгоняя по венам силу, как просто было, когда демон дышал за меня, жил за меня.
Я вздрагиваю, широко распахивая глаза, отталкиваю пригревшегося у груди Бряка, хриплым стоном вспугиваю задремавшую у импровизированной лежанки Бриз.
— Где? — чужой, мертвый голос. Рвет сухое, саднящее горло, эхом отдается от низких сводчатых стен туннеля.
Холодно и сыро; я лежу на каком-то тряпье, в полумраке, нарушаемом лишь тускло светящимся ярмарочным шаром. Кожа кажется стянутой, склеенной засохшей кровью, и где-то в непослушном, оцепеневшем теле еще тлеют очаги непогасшей боли, ноют старые рубцы. Я будто бы не восстановилась, хотя сон должен лечить любые раны, заживлять любые повреждения на теле ведьмы.
Сон без снов.
Вспоминаю видение — яркое, реалистичное. Воспоминание, которого не было, но вот оно вернулось, с тихим хрустом костей, с душераздирающим криком, с предсмертным оцепенением и опрометчивым обещанием.
“
— Мы в туннелях под городом, — отвечает Бриз, и становится понятно то, почему сыро, сумеречно и холодно, но не то, почему холод пробирает онемевшее тело до костей, почему магия не греет, почему ее будто бы нет. — Вход был недалеко от площади, мы с Тенем перенесли тебя сюда, после того как…
Она осекается. Моргает. У нее дрожат пальцы; бурые разводы засохшей крови виднеются на бледной коже. Моей крови.
Бриз не хватает сил произнести: “После того, как тебя убили”. Озлобленная, непримиримая, упрямая девчонка, полная обиды и ревности, куда-то исчезла, сменившись другой — напуганной, растерянной. Та Бриз была почти чужой, изменившейся до неузнаваемости, отделившейся и независимой; эта же привычная, родная — мелкая, которая выросла на моих глазах. Бриз, отчаянно цеплявшаяся за семью.
Я помню, как пуля пробила сердце; пуля, выпущенная из маленького пистолета Светлого Человека, когда я пробивалась к нему, чтобы…
Убить?
Хотела ли я его убить? Думала ли, что это решит хоть что-то, считала ли, что он — колдун, убийца пограничника — моя цель, навязанная Последним Желанием? Или меня вела месть, отчаянная месть маленького крысеныша, так и не забывшего, с каким противным хрустом ломаются кости?
Не забывшего, с какой чернотой приходят обещания.
— Где? — повторяю, раздираемая противоречивыми чувствами: скорее понять и никогда не понимать. — Где он?
— Гвардейцы увели Правителя еще до того, как починили освещение.
Бряк тихо шипит. Моя нервозность, настороженность, нежелание выносить прикосновения передаются ему, и шерстка демоненка стоит дыбом, зубы оскалены. Бряк будто чувствует черную дымку, поглотившую мою душу, опутавшую темной паутиной.
— Нет, — качаю головой. — Где этот?
Киваю головой в темный туннель. Не знаю, как объяснить, не знаю, как еще назвать демона и называть ли его вообще. Бриз, сомнамбула, не могла видеть ни шторма демонической энергии, высвобожденного заговоренным фонарем, ни того, как демон вдохнул в меня жизнь.
Снова.
— Шут? — не понимает мелкая.
Конечно, первая мысль, пришедшая ей в голову, о нем. О Шуте, о нездоровой привязанности. Но что-то будто бы изменилось в голосе Бриз, сломалось, и имя Шута звучит иначе, без прошлой детской восторженности, без влюбленности. Скорее горько, безнадежно. На мгновение мне кажется, что Шут мертв, погиб там, в демоническом пиршестве на площади.
— Не знаю. Я не видела его с тех пор, как мы расстались на ярмарке, — говорит Бриз, и мне кажется, что это ложь, неправда — то полубессознательное ощущение, которое бывает, когда что-то не сходится, но ты не понимаешь, что. — Когда Тухля рассказал, что с тобой случилось, мы не смогли найти его.
Или не искали.
