Ненавистное лицо как маячок притягивает меня, и мир кажется замедлившимся, почти застывшим. Проталкиваюсь через вязкую реальность как сквозь болото, с трудом переставляя ноги, продавливая, сминая защиту колдуна. Знакомый запах гари, гнили и влаги все сильнее, с каждым шагом все больше и больше забивает нос, легкие, ядовитым туманом проникает внутрь, отравляя и без того отравленное и истерзанное тело. Я должна была бы убедиться, подтвердить жутковатую догадку, возникшую в голове тогда, когда Бриз сказала, что наш отец действительно стоит того, чтобы о нем говорить — ведь мы обе ведьмы, а проклятая кровь и дурная наследственность не берется из ниоткуда. Я должна была бы остановиться, посмотреть колдовским взором на Правителя и его помощников, я должна была бы, может быть, слушать демона, почти приказывающего мне остановиться, но я не останавливаюсь. Ненависть толкает вперед, вперед, вперед, и я готова пробиваться сквозь сомкнувшиеся ряды защитников Светлого Человека, готова смести с пути его застывшую помощницу. Кровь отчаянно гремит в ушах, и я чувствую выстрел телом, беззвучно — легкий толчок и пулю, входящую внутрь.
Еще два выстрела. Пограничники врываются на эшафот.
Правитель отступает, прячется, отпугнутый пулями, прикрываясь своей помощницей, прикрываясь своими верными солдатами. Я не могу отвести взгляд от маленького пистолета в его руке — того, из которого он только что выстрелил в меня, его дочь. И пошевелиться я не могу.
Бриз — выстрелившая те два, может быть, спасительных раза — проталкивается вперед, подхватывает меня, потому что я не подумала зажать рану, остановить кровь, не подумала даже заметить, как она проступает на груди.
“В сердце”, — чуть отстраненно осознаю я. Колени подгибаются, и доски эшафота радостно приветствуют поверженную ведьму.
Эх, Луна-Луна…
Пытаюсь вдохнуть и не могу; сердце пропускает удар — один, второй, третий. Даже ведьмино сердце, разодранное в клочья, не может восстановиться. Просто не успевает.
Тьма простирает ко мне руки. Больше не чувствую Бриз, не слышу отчаянного голоса, зовущего меня по имени, не чувствую когтей Бряка, вцепившегося в ногу. Тьма опутывает, втягивает в такие родные, знакомые объятия, забирает в мир, где нет боли, страха и отчаяния — только бесконечный покой и бесконечное умиротворение.
Тьма мягко раскрывает мои губы и с поцелуем вдыхает силу.
***
— Крысеныш, — его голос полон презрения. — Еще один крысеныш.
Пылинки кружатся в узких полосках света, проникающего сквозь ставни. Кружатся в воздухе как маленькие снежинки над кроваткой, над нависшим над ней ночным кошмаром. Он высокий и черный как существо из страшных сказок, как демоническая тварь, пришедшая сожрать новорожденного, и одного только взгляда украдкой сквозь приоткрытый занавес хватает, чтобы захотелось бежать. Спасаться.
Он заносит руку для удара.
— Не тронь! — голосок тонкий, ломкий. — Не смей!
Не замечаю, как кидаюсь ему наперерез с этим жалким, слабым криком. Пытаюсь схватить за руку, остановить, но я и сама тонкая и жалкая, и он отбрасывает меня одним взмахом, легко, как крысенка.
Отлетаю к стене и беспомощно смотрю, как он снова заносит руку.
Я бы спряталась, как всегда. Я привыкла прятаться, забиваться в темный угол как маленький зверек, его мерзкое отродье. Но она этого не может. Она — беззащитная, крошечная, моя маленькая новорожденная сестренка, еще не понявшая, кто же стоит рядом с ней. Не научившаяся еще убегать, скрываться, исчезать, делать вид, что ее не существует. Не осознавшая, что в этом мире лучше всего быть невидимкой. У нее нет даже имени, и ее жизнь не должна вот так обрываться, не начавшись.
Снова бросаюсь на него, вцепляюсь в ногу — зубами, ногтями. Движимая отчаянием, я становлюсь сильнее, цепче.
Он пытается стряхнуть меня, оттолкнуть — ногой, оплеухой. Я не сдаюсь, не отпускаю, и тогда он хватает меня за шею, вздергивает, как крошечного крысенка, ударяет о стену — раз, другой. И голову в сторону до щелчка.
Страшный крик пугает не только меня. Незнакомый, громкий, наполненный бесконечным отчаянием нечеловеческий крик заставляет вздрогнуть и его, порождение кошмара, разжать пальцы, выпустить добычу.
Глаза Ма подернуты демонической тьмой, и на кончиках пальцев пульсирует неудержимая, разрушительная энергия. Она не похожа на себя — влюбленную, любящую, одержимую любовью. Она не похожа на хрупкую, красивую женщину, с мечтательной улыбкой на губах встречающую своего возлюбленного.
Она похожа на воплощение мести.
Человек Света открывает рот. Хочет что-то сказать, но слова застревают в его горле, хрипят и булькают, тщетно пытаясь вырваться наружу, когда Ма снова кричит — сильнее, громче, отчаяннее. Когда выбрасывает тонкие руки вперед, и волна магии, срываясь с бледных пальцев, сметает его, подхватывает, выносит через окно наружу, в щепки разнося ставень, выбрасывает в мир света, где ему самое место.
“
Но губы не шевелятся. Руки не слушаются. Тело словно не существует, не принадлежит мне. Не получается даже вдохнуть. Моргнуть.
