Мой отец вырастил меня мужчиной, но он же во мне что-то сломал. Он всегда твердил мне, что я делаю недостаточно. Недостаточно хорошо учусь, недостаточно упорен в спорте, недостаточно сплю, недостаточно ем, плохо делаю уборку в комнате. Отец был уверен, что я могу сделать больше или сделать лучше, но его никогда не волновало, хочу ли я этого. Как и он, я вспыльчивый и упрямый, вы не представляете, сколько громких споров и криков застали стены нашей квартиры. Он всегда хотел, чтобы было так, как он считает правильным, аргументируя свою позицию жизненным опытом и тем, что он желает мне лучшего, но он никогда не слушал меня, не хотел слышать. В определенный момент времени родители должны уступать детям их жизнь, давать им делать шаги в ней самостоятельно, давать выбирать. Есть черта, после которой давление и приказы становятся губительны, после которой действенны лишь советы и напутствия. Для него я всегда оставался все тем же глупым смуглым мальчишкой, который нуждается в присмотре и отцовской строгости, и это оставило свой отпечаток на моем характере, не сделало меня слабым, лишь сильнее расшатало тонкое и противоречивое душевное устройство, с которым мне приходится жить.
Сегодня я взрослый, крепкий, уверенный в себе амбициозный молодой мужчина, ничего и никого не боюсь, легко налаживаю контакты с другими людьми, работаю и зарабатываю деньги, делаю карьеру… Но лишь снаружи. Заглянуть в чужую душу невозможно, поэтому мы, люди, так часто и не понимаем друг друга или не хотим понимать, потому что у каждого из нас внутри свой, отличный от любого другого, мир, который живет по собственным законам и не всегда он соответствует той оболочке, которую мы «носим». А у многих он пустой. Таким людям нет нужды в нем, им всего хватает в том мире, который раскинулся вокруг них – и порой я невольно завидую им, ведь им проще. Они не задумываются. Откровенно говоря, я все еще не знаю, чего хочу от жизни. В целом от жизни. Вот уже два года прошло с того момента, как я окончил институт, а я не знаю, чего хочу по-настоящему. Я пишу и чувствую, что как будто перегорел ко всему. Несколько лет назад, когда мы с моим другом были еще зелеными пацанами, чьей единственной заботой были экзамены, я закрыл свой собственный неизведанный изменчивый мир лентой с надписью «не пересекать» и забыл о нем. Но лишь на время, ведь от себя не сбежишь. Тогда мне было легко, я был счастлив и уверен, что мне нужны деньги, дорогие автомобили и роскошная жизнь, но ведь это лишь вещи… Разве вещи могут сделать счастливым?
Может быть, создание семьи? Не знаю, годен ли я вообще для семьи. Годен ли, чтобы быть хорошим мужем, который не сделает свою супругу несчастной, годен ли, чтобы быть хорошим отцом своим детям. Смогу ли я дать им то, что смог дать мне мой отец? Смогу ли воспитать мужественных и благородных сыновей, чистых и достойных дочерей? Я сомневаюсь, в этом моя проблема.
Сейчас тот самый период, когда апатия ко всему поглощает меня, как черная дыра, а затем в глубокой тьме обнимает своими длинными тонкими цепкими лапами, от которых исходит металлический холод. У меня есть убежище на просторах собственного разума и обычно я спасаюсь в нем. Представляю, как сажусь в машину, заезжаю за любимой девушкой и уезжаю куда-то очень далеко. Дорога долгая, она рядом со мной, мы говорим, слушаем музыку, останавливаемся в мотелях. Мы вместе. Иногда мы едем ночью, она спит, а я слежу за дорогой. Иногда мы просто молчим, но нам хорошо и молчать вдвоем. В конце пути нас ждет уютный одинокий домик у океана, на затерянном где-то далеко солнечном берегу. Вот наступает утро, свет озаряет пустой пляж без людей и синее небо без облаков, я выхожу наружу, голыми стопами погрузившись в мелкий теплый песок, ещё до конца не прогретый жарким солнцем, с здоровенной кружкой кофе в руке. Стою и смотрю на океан, бесконечный, голубой и прозрачный, на ровную линию горизонта, вдыхая океанский воздух полной грудью, и вдруг сзади подходит она, обнимает и становится рядом. Но сейчас мне это не помогает, лишь делает хуже: девушка принимает совершенно определенные очертания, формы и спустя мгновение на меня смотрит она. Мне не удается отвлечься, пересидеть в чертогах собственного разума, потому что она все еще там, в каждой моей мысли. Мне остается лишь продолжать писать, спасаясь в собственных словах, которые, словно расплавленный воск, стекают с горящей свечи, обжигая мне руку, которой я вцепился в нее, не в силах разжать. Она будет гореть и жечь, пока не расплавится полностью, до основания, пока не выгорит фитиль, пока я не выскажусь полностью.
