Мы продолжили с ней общаться каждый день, пока однажды в переписке наш разговор из уже привычного развлекательного не перетек в серьезное русло. Я раскрылся ей тогда, почувствовав, что хочу раскрыться, хочу, чтобы она перестала видеть во мне лишь зацикленного на своих мышцах и всякой херне придурка с непереводимым запасом тупых шуток, мне вдруг стало это важно. Я писал ей длинными сообщениями, тщательно формулируя свои мысли, придавая им форму, оттенки, играя словами так, как умел, не упускал ни единого знака препинания. Не помню, что именно мы обсуждали, но она была удивлена, она не ожидала, что я способен на такое. И тогда я рассказал ей, что в сущности во мне живут две личности, и вторую, ту самую, что остро и тонко чувствует, живо и глубинно мыслит, может переживать и страдать, я прячу глубоко внутри, подальше от людей, потому что они ее не понимают, не нуждаются в ней. Мы стали ближе друг другу той ночью.
Я довольно часто чувствовал себя одиноким. По пути в институт, домой или еще куда-то, оставаясь наедине с собственными мыслями, стоя в поезде метро напротив автоматических дверей и уставившись на вечную, как мир, надпись "не прислоняться", пока за стеклами несущейся в черных подземных туннелях гигантской железной гусеницы не возникнет нужная мне платформа. Сколько раз я игнорировал это предупреждение, которое видел миллион раз, облокотившись на металлические двери спиной. Я отчего-то всегда был уверен, что успею податься вперед и схватиться за поручень у сидячих мест, если они вдруг откроются. К. писала мне каждый день, писала часто, и я всегда отвечал. Мы говорили с ней обо всем, шутили, а порой вели долгие серьезные разговоры на любые темы. Она не давала мне быть одиноким даже в те моменты, когда была далеко. Я не замечал, как стал влюбляться в нее, привязываться к ней. Не замечал, пока между нами не образовалась крепкая, как стальной трос, связь, хроническая привязанность друг к другу и нужда друг в друге. Я начал думать о ней постоянно. Она тоже оказалась не той, кого я видел в ней сначала. Как я скрывал собственную личность, так же и она скрывала свою женскую слабость, утонченность натуры, нежность и чувства, на которые была способна, скрывала то, какой на самом деле была. Она оказалась умной и очень гордой, с тяжелым сложным характером, со склонностью все анализировать и планировать.
Прошло немного времени, и я сгорал от чувств к ней, был ею одержим и, словно зверь, метался, сходя с ума, не понимая, почему она не отвечает мне взаимностью. Все между нами было хорошо, но дальше определенной точки не двигалось – она не позволяла, и я не понимал, почему. Однажды мы с друзьями собрались прогулять пару и отправиться в ближайший торговый центр пообедать. К. попросила меня захватить для нее капучино. В торговом центре мы с друзьями заняли столик, а затем разбрелись по разным уголкам ресторанного дворика – каждый хотел перекусить в разных местах. Я оказался проворнее других и вернулся за столик раньше всех, а учитывая, что ем я быстро, мой обед был прикончен за считанные минуты. Я решил не тратить время зря и отправился за стаканом капучино для К. Мои друзья только приступили к еде и ели медленно, размеренно, а я смотрел на них и думал, какие же они кретины, что едят так долго и какой же я идиот, ведь ничто не мешало мне сбегать за кофе перед самым выходом. Я обхватил стакан ладонями и грел его теплом своих рук, а сам переживал о том, что привезу К. остывший холодный кофе, и думал о том, как же она будет его пить таким отвратительным. Наверняка, подумает, что я конченый придурок. Когда мы ехали назад, я сидел на заднем сидении автомобиля с каменным лицом и продолжал греть стакан, в мыслях ругая себя. Я хотел сделать ей приятное, обрадовать ее и потому переживал.
