Служанка, чьи тайные взгляды, полные обожания, Леонард когда-то отметил про себя (и сразу, твёрдо, но без жестокости, дал понять, что никогда не воспользуется своим положением), оказалась прирождённой воспитательницей. Её терпение с детьми было безграничным, её смешливость — заразительной, а руки будто сами находили, чем занять самого капризного малыша. Леонард, наблюдая за ней во время пробного дня, когда в приют принесли первых несколько ребятишек из семей замковой прислуги, увидел в её глазах не робость, а призвание. Он подозвал её.
Глаза Жизель округлились от неверия, потом засияли такой радостью и благодарностью, что Леонард почувствовал неловкость. Она не смогла вымолвить ни слова, лишь кивала, сжимая в руках мокрую тряпицу, а потом вдруг вспомнила про этикет и чуть не упала в реверанс.
И она старалась. Каждый день приют наполнялся детским смехом, плачем, топотом маленьких ног и успокаивающим голосом Жизель. Она придумывала простые игры, следила, чтобы каша была съедена, а сон — спокоен. Мадам Бушар, сначала скептичная, вскоре признала:
Успех приюта был скромным, но реальным. Он кормил надежду Леонарда: он делал что-то настоящее, доброе. То, что могло бы тронуть и её.
Но тишина от Елены де Вальтер была оглушительной. Его письмо, отправленное через неделю после бала — сдержанное, деловое, с напоминанием об их разговоре о школе и приюте, с робкой надеждой на её мнение или совет — осталось без ответа. Неделя. Две. Три. Отчаяние начинало подтачивать его уверенность. Может, он все выдумал? Может, её интерес был лишь вежливостью? Может, Ледяная Королева просто наблюдала за его усилиями с холодным любопытством, не более?
Слабость. Она настигла его на исходе третьей недели. Не выдержав, он отправил в поместье де Вальтер роскошный букет. Не орхидеи (помня урок прошлого), а изысканное сочетание белых лилий, голубых ирисов и нежных веточек эвкалипта — символы чистоты, надежды и… памяти? Он не сопроводил его любовным посланием. Только скромной карточкой:
Самое радостное: Букет не вернули. Пьер доложил: посыльный принят, букет внесён в дом.
Самое грустное: Ответа — снова не последовало. Ни слова благодарности, ни намёка. Тишина.
Эта тишина стала его спутником. Он работал, объезжал поля, проверял начинания Анри с улучшенными мельницами, вникал в отчёты управляющего. Вечерами читал при свечах или просто сидел у камина, глядя на пламя, пытаясь разгадать загадку Елены и приглушить назойливый голос сомнения. Иногда ему снилась Лия — не как жертва, а как вопрос: «
И вот, ровно через месяц после бала, когда Леонард уже почти свыкся с мыслью, что мост к Елене сожжён, а тётушка, несмотря на своё обещание, передумала (или просто выжидала, наблюдая за его муками), Пьер вошёл в кабинет с тем самым, узнаваемым конвертом. Плотная бумага, четкий, почти вырезанный ножом почерк маркизы д’Эгринья.
Сердце Леонарда ёкнуло. Он вскрыл конверт с непривычной дрожью в пальцах. Письмо было ещё короче предыдущего:
Леонард перечитал строки трижды.
Он откинулся на спинку кресла, письмо дрожало в его руке. По спине пробежали мурашки, смешанные с волной адреналина. Гостья. Кто, как не…? Тётушка не стала бы устраивать такой вечер ради кого-то другого. Не требовала бы абсолютного совершенства в этикете.
