– Ну, знаешь ли, – оскорбился он, – я, конечно, всякое творю, когда напьюсь, но, если бы я выбирал между Сентой и козой, я выбрал бы вторую. Честно. Но, если тебе интересны учителя милой девочки, так у нас на кухне одна из Миртового дома трудится – учитель хоть куда. «Хоть куда» – лучше не скажешь, – он засмеялся ещё заразительнее, но от этого не менее зловредно, как хулиганистая шпана, которая не видела ничего зазорного в том, чтобы развлекаться оскорблением слабых и больных. – Точно тебе говорю. Мой Джан-Гуур тот ещё любитель бабам своим кости перемыть между нами, мужиками. Всякого мне наговорит о своей полюбовнице – язык же у него без костей, а голова без мозгов.
Надашди оторопь взяла от этого признания. Мерзость.
Но действительно, парочка внизу, воровато озираясь, как побирушки, собирающиеся стащить из-под носа пекаря буханку хлеба, стремительно направлялась к одной из подсобок. Лицо Сенты, обычно какое-то бесцветно– тусклое, теперь, опалённое вспыхнувшей свечой, отливало особенно розовым оттенком на фоне свежего снега. Джан-Гуур чесал лапой немытую шею.
Отчего-то Надашди стало физически противно представить, где только не бывали эти грязные руки, исследуя юное тело дочери сардари. А ещё противнее представить, как эта дурочка безотказно подчинялась самым мерзким его ласкам.
– Приду сегодня к тебе, – заявил Гзар-Хаим, вдруг посерьёзнев и тронув фалангой согнутого пальца укутанное в несколько слоев тяжёлой шерстяной ткани плечо Надашди, будто дополняя своё уведомление.
Девушка утомлённо вздохнула и наклонила голову, воззрясь на молящее лицо мужчины.
– Как же ты мне надоел, – в её голосе будто из ниоткуда взялись властные нотки. – Ты придёшь ко мне, только когда
– Напомню, я ведь могу взять тебя и по-плохому, – Гзар-Хаим больнее взял её за плечо.
– И я тебе напоминаю – однажды я от тебя уже отбилась, – блеснула зубками Надашди, кивнув на ушибы на лице командира. – Я ведь тоже могу в следующий раз объяснить по-плохому.
Гзар-Хаим фыркнул и убрал руку.
– Драчунья. Мне это нравится.
– Да уж не одна из твоих подстилок, у которых ноги вместе не держатся. Запрет – значит запрет.
– Между прочим, чтоб ты знала, без женской ласки мужики дуреют, – отшутился Гзар-Хаим.
– Тогда иди в Миртовый дом. Сдался ты самрату больной на голову.
– На кой мне потаскухи, если я хочу тебя?
– Хочет он. Ты даже не знаешь, как я выгляжу. Вдруг я страшная, как Малам?
– Что ж? Неплохо быть похожей на древнюю богиню. Но я уже видел тебя без всей этой краски и…
Гзар-Хаим не успел договорить, как Надашди дала ему оплеуху.
– Ты что? Сдурела? – воскликнул он, схватясь за щёку, но Надашди отпрыгнула от него, как кошка, мгновенно оказавшись на другом конце комнаты. Прижав к груди кулак, она испуганно вытаращилась на осознавшего свою перешедшую все мыслимые границы наглость мужчину.
– Когда? – рассердилась она, вжавшись в стену. Гзар-Хаим не ожидал, что у всегда говорящей мягким и уютным, как пуховая перина, полутоном Надашди можеть оказаться такой звонкий резкий голос. – Когда? Отвечай!
Он и сам испугался и замер.
– Эй, ладно-ладно. Ты чего?
– Когда ты меня видел?! – взвилась девчонка.
– На прошлой неделе видел, – после секундной заминки ответил Гзар-Хаим, испытав так давно позабытое чувство стыда. – Ты умылась перед сном в прачечной. Я подсмотрел.
– А что ещё ты видел?
– Ну, не так много, как хотелось бы.
– Это для тебя шутки? Шутки?! – даже краска была не в силах скрыть, как исказилось самой настоящей яростью её лицо. – Говори, что видел ещё?
Накрашенные губы задрожали, Надашди, заламывая руки, заходила по комнате.
– Говорю же – ничего, – вконец растерялся Гзар-Хаим. – Вообще ничего!
– Я – вдова, – едва не плакала она. – Nahar. Nahar!
– Я знаю, извини. Но я… Я действительно больше ничего не видел, – Гзар-Хаим предпринял последнюю попытку оправдаться. – Только твоё лицо. Ты была одета.
– Не делай так больше, – потребовала она. – Никогда!
Гзар-Хаим кивнул.
– Хорошо. Но я никому не говорил, что ты шла по тому коридору с чистым лицом, тебя не накажут. Можешь не бояться.
– Всё равно не делай.
Она подошла к камину и трижды осенила себя знаком Четырёхлистника. Рыжий огонь мягко гладил её белое лицо, как ласковый любовник. Пристыженный воин кадерхана подошёл сзади, приобнял похолодевшую от произошедшего бесстыдства девушку и положил голову ей на плечо.
– Извини.
Она молилась.
– Ты очень красивая.
Она продолжала молиться.
– И я ревную.
– Ты дурак.
– Не хочу, чтобы тебя трогал самрат. Он сказал, что хочет увидеть тебя без всего этого, а я…
– Решил его опередить.
– Я ревную, – повторил Гзар-Хаим. – И я не вру.
– Он меня не тронет, – твёрдо заявила Надашди, прервав молитву, и начав сначала.
– Тронет. Он всегда получает тех, на кого положит глаз. Ты уж постарайся, роди ему сына – он и отстанет. Если тебя после этого и не сделают сардари, то ты до конца жизни будешь жить в золоте и шелках. Тонгейр не скупится на подарки своим наречённым жёнам.
– Я не буду с ним спать.
– Это дело времени.
– Нет, не буду.
– Будешь-будешь.
Надашди на полуслове закончила молиться и выругалась.
– Не хочу.
