Гзар-Хаим тихо пробубнил что-то невнятное, но вернул Страшилку на накидку и нехотя поднялся с кресла. Поплутал, обиженно понуря голову, по комнате, остановился у камина, сунул в догорающий огонь пару новых поленьев. Сухое дерево уютно затрещало.
На улице где-то вдалеке кровожадно залаяли псы, заржали напуганные кони, кто-то вскрикнул и захныкал. Комнату заволокло тёплым дымом и запахом горящей сосны. Гзар-Хаим приоткрыл пальцем створку окна и хмыкнул.
– Что смешного? – спросила Надашди, сгоняя с кровати настырную кошку, которая решила сменить ложе из чернобурки на богатые меха на постели самрата.
– Сента опять полыхает, – Гзар-Хаим кивнул в сторону некоего действа, происходящего снаружи, и, не отвлекаясь от наблюдения, поманил служанку к себе. Она подошла и выглянула в окно.
Во внутреннем дворе у старого высохшего колодца, который давно засыпали землёй и сделали из него место для костра – слуги часто жарили на нём поросят – хныкала, как маленькое дитя, и натирала обожжённые руки снегом, красная, как помидорина, Сента. Сухие ветки, густо торчавшие из костра-колодца, полыхали неутомимым пламенем до уровня третьего этажа Таш-Харана. Вокруг, толкаясь с пасущимися у копны сена сонными быками, толпились гружённые ведрами с водой всполошённые слуги, пытаясь подобраться к пламени.
– Вот растяпа, – цокнул языком Гзар-Хаим, будто сам уже давно овладел тонким искусством управления огнём не хуже сардари. – Вот уж точно, лучше бы у самрата был один нормальный сын, чем неряха и злобная сучка. Это ж она опять пыталась Астуре нос утереть, вон она ухмыляется, видишь, у стойла? В колодце секунду назад вот такусенькие уголёчки тлели под ветками, а теперь что? Даже жаль девчонку. Дочь самрата, а всеобщее посмешище. Так она Таш-Харан когда– нибудь подожжёт – вот уж будет картина.
– А что, если кто-то из слуг скажет самрату, что сардари учит свою дочь заклинать огонь?
– Тонгейр знает, – довёл до её сведения воин.
– Знает?
– Тонгейр знает обо всём, что творится в Таш-Харане, глупышка. Он же хозяин.
– Но он же ненавидит ведьм.
– Ненавидит, – подтвердил Гзар-Хаим, убрав с её лица волосинку. – И Меганиру ненавидит и любит. Слышал, там дело в колдовстве, но я особо не вникал.
– Сардари говорила.
– Люди странные существа, правда, саар-джи? О-о, смотри – Джан-Гуур!
Надашди вытянула шею. К заплаканной Сенте, вынырнув откуда-то из-за угла, как рыночный вор, подошёл рослый мужчина весьма неопрятной наружности, весь укутанный в оленьи шкуры. На фоне чистых сугробов Джан Гуур казался ещё более немытым, чем обычно. Даже до окон в покоях самрата ветер, казалось, доносил вонь его кислого пота, грязных волос и табака. Он взял Сенту за обожжённую руку и отвёл в сторону, туда, где их от любопытных глаз наблюдателей скрывало пламя.
– Это ж он её сейчас в койку утешать потащил, – с осведомлённостью заправского сплетника обратил внимание Надашди Гзар-Хаим. – Совсем совесть потерял, а? Борзота.
– Так уж и в койку? – засомневалась служанка. – Он же…
– А куда ж ещё? – перебил её Гзар-Хаим. – Все в Таш-Харане знают, что они с моим помощником милуются каждый божий день.
– Что, и Тонгейр?
– Нет, точно нет, и ты помалкивай. Сента плод хватает, как кошка, в прошлом году от любовничка трижды хотела разродиться, так сардари её быстро к бабке какой-то отводила и возвращала в Таш-Харан пустую.
– Трижды?
– Точно, – твёрдо сказал Гзар-Хаим, положа руку на сердце, и в этом была его ошибка.
– Врёшь ты всё, – Надашди хлопнула его по плечу ладошкой, распознав новую попытку ввести её в заблуждение. – Врёшь, как ступнёшь! Пройдоха!
Мужчина засмеялся.
– А вдруг правда? Ей пятнадцать уже. Пора бы уже и в матери. Моей мамке было столько же, когда она меня родила.
– Твоя мать была волчица! Или ты уже другую придумал?
Гзар-Хаим, снова пойманный на лжи, сделал странный знак рукой, призванный выразить огромный поток информации, суть которого сводилась к фразе «как-то так». Надашди не переставала удивляться открытиям.
– Джан-Гуур омерзителен, – выразила она всеобщее мнение, которое разделяли абсолютно все служанки самратского замка и, несомненно, разделили бы все девушки Касарии, если бы его знали. – Вечно с немытой головой, вечно чешет рукой в паху и сразу ею же набирает картофель себе в миску, фу? Неужели Сента не могла найти кого-то знакомого с такой вещью, как вода для купания? И он старый. Он даже тебе в отцы годится.
– Ну, не совсем в отцы, положим, а в старшие братья, – прикинул Гзар-Хаим, но в целом согласился с девичьими претензиями, впрочем, из чистой симпатии к брезгливой Надашди. – Но, говорят, она и сама его много чему научила. Девочка очень рано повзрослела и в некоторых вопросах весьма неразборчива.
– Кто говорит? Ты говоришь?
– Может, и я?
– Опять, значит, врёшь?
– В этот раз нисколько.
Гзар-Хаим говорил чистую правду.
– А тебе-то откуда знать? Не ты ли её научил этим постельным премудростям?
Гзар-Хаим брызнул смехом, оскалив острые зубы.
