Лучезарная полностью

– Она манипулирует тобой, как и всегда. Она заставила тебя стыдиться того, что ты хочешь свое собственное имя. Тар, неужели ты считаешь, что это и есть любовь?

– Я… не знаю. – Я вытерла нос рукой и пожала плечами. – Родителей ведь не выбирают, Джит. Это как с твоим отцом. Он делал тебе больно, но можешь ли ты представить – по-настоящему представить – какого-то другого отца?

Санджит долго молчал. Затем сглотнул.

– Нет. Нет, не могу.

С той минуты как слуги оставили нас наедине, я избегала его взгляда. Теперь я все-таки посмотрела ему в глаза: в них отражались мои собственные призраки. В тот момент проклятое наследие наших родителей – монстров, которых мы любили и боялись, и шрамы, покрывающие нас обоих, связали нас вместе.

– Мне не стоило упоминать о твоем отце, – сказала я. – Прости.

– Все в порядке. – Санджит покачал головой, слабо улыбнувшись. – Пожалуй, единственное хорошее, что дал мне отец, – это возможность понять тебя. – Он провел большим пальцем по моему мокрому от слез лицу. – Возможность разделить с тобой бремя.

– Я не хочу разделять его, Джит. Если я снова вас подведу, я не хочу тащить кого-то с собой на дно.

– В этом-то и проблема, солнечная девочка, – сказал Санджит низким глубоким голосом. – Когда дело касается тебя, я готов тонуть добровольно.

Он поцеловал меня. Впервые с тех пор, как держал меня в объятиях под брызгами волн океана Обаси на празднике Ну’ина. Мне хотелось забыться в его надежных руках, поверить в обещания, вложенные им в каждое ласковое касание.

«Ты не опасна. Ты не проклята. Ты никогда не причинишь никому боли. Ты будешь любима».

Когда мы отстранились друг от друга, Санджит развязал мешочек с моей печаткой, висящий на шее. Он вложил кольцо мне в ладонь и не позволил вернуть. Затем из мешочка упало кое-что еще, блеснув в свете лампы, – ножной браслет с ракушкой каури.

Санджит расстегнул браслет и сказал через Луч:

«Я люблю тебя».

Но в глубине души я понимала: любовь никогда не решает чьих-то проблем. Она только дает силы пытаться снова и снова, невзирая на неудачи. Так что, когда Санджит потянулся к моей ноге, чтобы застегнуть браслет… я отодвинула ее в сторону.

– Я не могу предложить тебе то, чего у меня нет.

– Я хочу не «чего-то». Я хочу тебя.

Я сомкнула его пальцы вокруг браслета.

– А я не принадлежу себе, пока Леди меня контролирует. Я тоже люблю тебя, Джит, но ты не можешь быть моим спасителем.

– Ну, тюремщиком твоим я тоже становиться не собираюсь, – ответил он. – Тогда кем я могу быть?

Я прижала его тяжелый кулак к губам и поцеловала его шрамы.

– Моей надеждой, – прошептала я. – Надеждой на будущее, где целовать тебя – не опасно.

На будущее, добавила я мысленно, где ни один ребенок не связан проклятием и у каждой дочери есть имя.

Я лежала на груди у Санджита, засыпая под успокаивающее биение его сердца. Сначала мне снилась я сама, идущая на запах жасмина в огромных пустых коридорах. Затем я стала двенадцатилетним мальчиком со слишком длинными руками и ногами.

Тесный балкон – мое убежище на улице, пахнущей кардамоном. Я люблю неспящий город Враипур, хотя отец и делает все возможное, чтобы я этот город возненавидел. Звонкие голоса раздаются из храма напротив, где дети-служители поют на крыше. Жрица Углей танцует перед алтарем – краска блестит на ее руках и ногах в лунном свете. С каждым движением женщины в небе вспыхивает свет, превращаясь в облака красного и фиолетового: видимое подтверждение молитвы. Дети здесь почитают Сказителя и Полководца Пламя наравне: «Пощади нас. Рассуди нас. Пусть горит, горит, горит».

Подражая движениям жрицы, я тоже начинаю танцевать.

Я молюсь: «Защити Аму. Накажи отца. Дай мне храбрости, храбрости, храбрости».

Сзади шуршат занавески, застигнув меня врасплох. Я резко опускаю руки и притворяюсь, что бью воздух.

– Тренируюсь, – бормочу я. – Для завтрашнего боя.

Но это не отец. Ама смеется у дверного проема балкона.

– Ты танцевал, – говорит она и тянется, чтобы погладить меня по щеке.