Я взглянула на заглавие первой кипы:
Следующая кипа оказалась поменьше, но от названия мне стало неуютно:
Я зарылась в эту кипу, жадно поглощая свиток за свитком: мне не терпелось узнать о матери как можно больше. Но даже спустя несколько часов история все еще казалась неполной. Документы были разными: наполовину сожженные письма, шпионские заметки, страницы из дневников двадцатилетней давности. На одном листе я обнаружила портрет Леди над манифестом на сонгульском – предыдущем языке Сонгланда.
Бумага размокла в воде, да и мой сонгульский оставлял желать лучшего, но я узнала аритские слова
От лучевой тоски все расплывалось перед глазами. Я не видела Санджита уже несколько часов, и головокружение угрожало перерасти в мигрень. Но когда кто-то прокашлялся за занавеской, закрывающей вход в кабинет, боль в висках таинственным образом исчезла.
– Войдите, – сказала я.
Мне сразу же стало легче, когда в дверь заглянуло улыбающееся круглое лицо.
– Слышала, ты тут прячешься, – объявила Кира.
Она вошла в комнату, нагруженная несколькими книгами. На ней был полупрозрачный кафтан жрицы. Выглядела она хорошо отдохнувшей: воссоединение с Дайо и другими советниками пошло Кире на пользу.
Она положила книги на стол, отряхнула руки от пыли и рухнула рядом со мной.
– Подумала, что тебе не помешает помощь.
– Таддас и так предоставил ее с лихвой! – простонала я.
Затем заметила названия на книгах, которые принесла Кира, и охнула.
– А.
– Я слышала о твоем Первом Указе. Может, если ты докажешь происхождение Леди, суд удастся отложить. Знаю, вы с ней не особо близки, но… – Ее лицо потемнело. – Никто не должен выносить приговор собственной матери. Великий Ам, как жестоко! Неужели император мог…
Кира замолчала, не договорив: я наблюдала, как на лице ее сражаются гнев и верность трону. Во мне бушевала похожая битва, еще с тех пор, как я увидела историю Леди в озере Мелу.
Кира покраснела, удивленная собственной вспышкой ярости.
– Я должна переписывать старые священные тексты, – продолжала она, показывая мне свое сообщение от Верховной Жрицы. – Редактировать строки, которые могут «угрожать единству империи». Знаю, неправильно сомневаться в решениях императора. Но каждый раз, когда я думаю об изменении старых песен… у меня вскипает кровь.
– Возможно, – рискнула я, – мы имеем право злиться.
Кира поджала губы, и мы в молчании уставились на стол, разделяя общие сомнения. В этот горько-сладкий момент я наконец поняла, почему члены Совета зовутся братьями и сестрами.
Мы с Кирой были сделаны из разной глины, но экзаменаторы в Детском Дворце придали нам одинаковую форму. Нам внушали, что защищать Кунлео – цель нашего существования. Но за последние несколько месяцев эта цель перестала казаться незыблемой. На месте прежней уверенности зияла теперь дыра, которую нечем заполнить.
– Прости, что втянула тебя в это, – произнесла я. В горле комом стояла вина. – Прости, что тебе пришлось смотреть, как Дайо истекает кровью. Прости, что заставляю тебя хранить секреты от наших братьев и сестер и что ты была вынуждена путешествовать с Ву Ином. Но… – Я сжала ее руку. – Я рада, что ты есть в моей истории, Кира.
Она стиснула мою руку в ответ.
– А я рада, что ты есть в моей.
Мы улыбнулись друг другу. Затем лицо ее приобрело лукавое выражение.
– Кстати, – добавила она, – путешествовать с Ву Ином было не так уж плохо.
Я подняла брови.
– Правда?
– Майазатель была права, – заметила она буднично. – Целоваться – вовсе не мерзко.
Я ахнула. Рассмеялась, потом ахнула снова:
– Кира!
– Да ладно, как будто ты не пожирала лицо Санджита уже миллион раз.
– Не миллион! – Я покраснела. – Скорее, где-то… шесть.
Мы захихикали, но, отдышавшись, я спросила:
– Почему Ву Ин?
– А почему бы и нет? То есть я не знала, что он пытался убить Дайо, когда целовала его.
– Но он странный. И угрюмый. И годится тебе в… – я подсчитала, – в старшие братья. Ладно, могло быть и хуже, но…
