Дверь представляла собой железную решетку с открытым проемом внизу. По обе стороны стояло по ведру: одно – с водой, над другим летали мухи. Площадку патрулировали два бесстрастных стражника, которые вышагивали в тусклом свете масляной лампы.
На крыше, сжавшись в клубок в тщетной попытке укрыться от сильного ветра, лежал человек.
Матушка.
Мои губы, казалось, онемели, но, видимо, я все-таки произнесла это слово вслух, потому что женщина зашевелилась. За решетку схватились потрескавшиеся от солнца руки.
Я услышала знакомый протяжный голос:
– Моя милая девочка.
Три слова – и шестнадцать лет пренебрежения словно исчезли. Я уже не была Помазанницей или Верховной Судьей Тарисай. А она больше не была Леди, кукловодом, который заставил меня попытаться убить человека.
Я была девочкой в холодном кабинете, а она – моим теплом: единственной, кто касался меня, кто любил меня и не боялся.
Я позволила стражникам обыскать меня на предмет отмычек и оружия. Затем подкупила их, чтоб они встали подальше, где нас не будет слышно. Когда я опустилась на колени у двери, Леди потянулась ко мне через решетку и дотронулась до моих распущенных волос.
– Похоже, прическа недавняя, – заметила она. – Мои шпионы об этом не сообщали.
Глубокий голос Леди все еще звучал музыкально, хотя фраза закончилась тихим кашлем.
– Я скучала по тебе, – сказала я.
Она рассмеялась и щелкнула языком:
– Ах, да брось, Сделана-из-Меня. Мы обе знаем, что это неправда.
Ее слова больно меня ужалили.
– Ты притворялась, что уходишь, – сказала я, отстраняясь. – Когда я была маленькой. Ты обманывала меня, а сама пряталась в усадьбе Бекина, хотя я звала тебя каждую ночь. Почему?
Она вздохнула:
– Дети всегда так неблагодарны.
– Что? Матушка, я…
– У тебя было чудесное детство.
Она говорила столь уверенно и спокойно, что я начала сомневаться в собственных воспоминаниях. Возможно, не так уж я была несчастна, запертая в этом кабинете без солнечного света? Возможно, я не бросалась в очаг и не рыдала до изнеможения, когда Леди «уезжала».
– Ты была вполне счастлива, – продолжила она. – Я обеспечила тебя всем, в чем ты нуждалась, а ты отплатила мне лишь ненавистью. Ты решила забыть собственную мать.
– Я не ненавижу тебя.
Совсем по-другому я представляла себе наше воссоединение. Я думала, она улыбнется, когда я появлюсь на площадке, и мы будем плакать, обнявшись. Я думала, она расскажет мне о годах, проведенных в изгнании, когда ее называли маленькой королевой разбойников. Я собиралась поведать ей о своей жизни, поделиться приключениями, о которых никогда не смогут сообщить ее шпионы.
Вместо этого Леди встала, скрестив руки, и смотрела куда-то вдаль. Она выглядела уязвленной – словно монарх, которого предал вассал.
– Я испугалась, – запротестовала я. – Ты велела мне убить невинного человека.
– Все, что я говорила, – ответила она, – все, что я делала, было ради тебя. Ради нашего совместного будущего.
– Ты никогда мне ничего не рассказывала. Я не знала… – Я замолчала, оглянувшись на стражников, и понизила голос. – Я не подозревала, что ты хочешь стать императрицей. Но Мелу все рассказал. О масках Айеторо. И… о тебе.
Леди яростно сверкнула глазами.
– Значит, Мелу глупец, – прорычала она, – и он подверг тебя огромной опасности. Если отродье Олугбаде когда-нибудь догадается о том, что у тебя есть право на трон…
– Мне не нужен трон Дайо, матушка. А если бы и был нужен, я никогда не причиню принцу вред. Я не смогу. Я не стану.
Возле Леди валялась грязная кружка. Она зачерпнула мутной воды из ведра и сделала глоток.
– А Мелу показал тебе, – спросила она, – что сделал со мной отец твоего дорогого принца?
– Он не должен был отправлять тебя в изгнание. Это неправильно. Но Дайо ведь не виноват в…
– Рассказал ли тебе Мелу, что бывает с дворцовыми девочками, которых выбрасывают на улицу?
Мое сердце упало. Я покачала головой.
Она холодно продолжила:
– Показал ли тебе Мелу синяки на моем теле? Шрамы, которые так и не зажили полностью? Упомянул ли он о голоде и холоде? Или он защитил тебя от этих вещей, как я защищала тебя в усадьбе Бекина, где ты всегда была сыта и никогда не испытывала страданий?
Я вспыхнула от стыда.
– Я не хотела быть неблагодарной, – запнулась я. – Прости, матушка. За все.
– И я прощаю тебя, – ответила она, – потому что ты – моя. Но годы под пятой Олугбаде сделали тебя слабой. – Она вздохнула. – Я ожидала от тебя большего, Сделана-из-Меня.
Я тяжело сглотнула.
– Назови меня по имени, матушка.
Ее челюсть напряглась. Она поджала губы и ничего не ответила.
– Ты никогда не делала этого раньше! – сказала я, сжимая прутья решетки. – Я… я просто хочу услышать свое имя.
В глазах Леди заблестели слезы:
– Значит, Олугбаде все-таки выиграл. Он убедил тебя отказаться от родной матери. Ты презираешь ту, из кого сделана, ты стыдишься меня.
– Нет. Нет, матушка, я только…
– Ты позволила ему отравить твой разум. Ты готова отречься от своей крови. От своей семьи.
Меня охватил жгучий стыд. Я вспомнила, как всего несколько минут назад кланялась императору с покорной улыбкой, выслушивая, как он выносит моей матери смертный приговор.
