– Почему, по-твоему, твоя мать в тюрьме, Тарисай?
Я притворилась, что глубоко задумалась.
– Я слышала, ее поймали возле Крепости Йоруа за попытку проникновения. Возможно, она хотела навестить меня. Ей не стоило этого делать, – произнесла я. – Всем известно, что советникам принца не позволено видеть своих родителей. Все равны перед законом.
– Верно. – Олугбаде кивнул. – Именно поэтому в качестве своего Первого Указа через месяц ты вынесешь Леди смертный приговор.
Кровь схлынула у меня с лица.
– Я… – Во рту пересохло. – Его Святейшество Таддас хочет, чтобы я объявила другой указ, Ваше Императорское Величество. Он думал… о празднике. Для сирот…
– Таддас осведомлен об изменениях в плане, – перебил меня император. – Если граждане Аритсара должны принять тебя в качестве Верховной Судьи, тебе придется продемонстрировать им, что ты верна короне – и полностью на стороне империи. Но, возможно, твоя любовь к Леди чересчур сильна? Я пойму, если так, Тарисай. Любой родитель поймет. Скажи мне, если это задание тебе не по силам.
– Я… – Предупреждение Мбали комом стояло в горле. Я должна быть деревом, которое любит свой горшок. А потому я отчаянно старалась сохранить свой тон покорным. – Я не знала, что незаконное проникновение карается смертью, Ваше Императорское Величество.
– Ты не знаешь, какие обвинения ей предъявлены. – Олугбаде изобразил на лице участливую улыбку. – Много лет назад Леди совершила государственную измену. Она подняла восстание, пытаясь обратить моих же кандидатов против меня. Я милосердно позволил ей уйти, но теперь, поскольку она продолжает нарушать закон, вынужден принять меры.
– Никто при дворе не видел Леди с тех пор, как она была ребенком, – продолжил Олугбаде. – Лишь немногие способны увидеть сходство между женщиной, которую я приказал арестовать, и предательницей из случая тридцатилетней давности. Ради твоего же блага я бы предпочел, чтобы так оно и оставалось. Придворные сплетники болтают лишь о том, что я арестовал твою мать, некую суонскую женщину, за преступления против империи.
Он не пытался защитить меня. Он боялся, что кто-нибудь при дворе узнает Леди и слухи о втором Лучезарном снова разойдутся по дворцу.
– Если моя мать – предательница, – спросила я, очень стараясь не сорваться, – то почему вы позволили Дайо помазать меня?
– Настало время переписать прошлое.
Мы уставились друг на друга. Внезапно я поняла настоящую причину того, почему я выжила во дворце Олугбаде. Он не убил меня, потому что сделать это означало бы признать вероятность наличия у меня Луча.
Убить меня – значило признать, что Леди была права.
Олугбаде смотрел, как я расту подле его сына, видел мою услужливость и безропотность в позолоченной клетке – и наслаждался спокойствием, которое моя смерть ему бы не подарила. Мой Первый Указ будет знаменовать собой его окончательную победу. Последнее доказательство того, что в Аритсаре может быть только один Луч.
Мбали знала. Ее намек в коридоре был предельно ясен:
– Все равны перед законом, Ваше Императорское Величество, – повторила я и безмятежно присела в реверансе. – Я с нетерпением жду своего Первого Указа.
Когда я наконец вышла из покоев Олугбаде, в коридоре меня тут же окружили служанки.
– Очень страшно было, Ваше Святейшество? – заволновалась Бимбола. – Великий Ам! У вас руки дрожат. А пальцы холодны как лед…
– Отведите меня к ней. Сейчас же, – велела я хрипло. – Я хочу увидеть Леди.
Она теперь тоже жила в башне. Но в отличие от меня Леди свою не выбирала. Открытая тюрьма Ан-Илайобы располагалась на крыше над северным двором, и большинство детей знали о ней из детской песенки:
Обычных заключенных держали в темнице. Но Небеса – как придворные прозвали башню высотой в десять этажей, уходящую в облака, – служили только для личных врагов императора. Замысел был весьма эффективен: на самом верху имелась открытая площадка, и никакие стражники не смогли бы надзирать за заключенным лучше, чем толпа любопытных придворных. Днем и ночью посетители прищуривались, чтобы наблюдать за обожженным солнцем человеком, глазея, как тот спит и ест. Когда узника тошнило или когда ему требовалось опустошить мочевой пузырь, хихикающие зрители просто уклонялись с пути нечистот.
В детстве я не позволяла себе верить, что заключенные на Небесах – настоящие. Они казались бесплотными тенями на фоне неба, а их исполненные страдания вопли раздавались так далеко, что я притворялась, будто просто слышу крики птиц или завывание ветра.
Лестница в башне выходила на площадку, где находилась одна-единственная дверь. Я почувствовала запах крыши задолго до того, как мои служанки дошли до двери: пахло нечистотами.
