Она проявляла интерес лишь тогда, когда я рассказывала об устройстве Крепости Йоруа или о том, как меня обучали Таддас и Мбали.
– Когда ты говоришь о Верховном Судье, то часто упоминаешь и жрицу, – заметила она однажды, задумчиво наклонив голову.
Я пожала плечами и покраснела:
– Они всегда вместе.
– Похоже на историю, моя дорогая.
Я колебалась. Рассмеявшись, Леди похлопала меня по руке через решетку:
– Не беспокойся об их репутации. Я не в том положении, чтобы с кем-то сплетничать.
Мне очень хотелось увидеть ее улыбку. Так что я застенчиво рассказала ей о том случае, когда случайно застала Таддаса и Мбали в момент страсти. Леди внимательно слушала и усмехалась. Я тоже: я впервые поделилась с матерью шуткой.
Я задумалась. Доходили ли до Леди слухи обо мне с Санджитом? Матери, как утверждала Кира, обычно старались защитить дочерей, когда дело касалось отношений с юношами.
Но если Леди и подозревала, что я к кому-то неравнодушна, то никогда ничего не спрашивала. Наверное, ей даже в голову не приходило, что у меня могут быть какие-то романтические или иные аспекты жизни, не связанные с ее планами.
Каждую ночь Санджит, совершенно измотанный, падал в мои объятия. Он прижимал меня к себе – мышцы его были твердыми, как камень, пока наконец он не позволял себе расслабиться, отбрасывая маску сурового гвардейца. В худшие дни маска оставалась, даже когда он спал. Хмурясь от беспокойства, я гладила его напряженную челюсть, пока он не обмякал окончательно.
– Тренировки закончены, – сказал он однажды ночью. – Мы начали кампании в городе.
Волосы Санджита пахли костром. На руках виднелись свежие синяки: гражданские пытались сопротивляться, когда у них забирали книги и барабаны.
Против Дара Санджита, впрочем, долго продержаться не мог никто.
– Тебе не придется следить за исполнением «Указа о единстве» вечно, – сказала я, но даже для меня это прозвучало фальшиво. – Люди привыкнут. И все может измениться, когда Дайо станет императором.
– Как много кошмаров у меня будет к тому времени? И сколько кошмаров я вызову у других? – Мрачно улыбнувшись, он отвернулся на другой бок. – Наверное, Ама ошибалась. Я всегда буду зарабатывать на жизнь ломанием костей.
Я нахмурилась в темноте, вычерчивая пальцами узоры на его спине, пока он не уснул.
– Не для этого я пересекла яму с углями, – прошептала я.
В предрассветный час я зажгла масляную лампу и написала письмо, запечатав его своим кольцом. Затем постучала в дверь, которая по моему настоянию запиралась на ночь, и отодвинула перегородку в центре, скрывающую небольшую щель, через которую я могла заглянуть в закуток, где спали служанки.
К двери подошла зевающая Бимбола, и я вручила ей письмо.
– Это нужно отправить на рассвете, – велела я, высыпав Бимболе на ладонь увесистую горсть монет. – Найди посыльных. Им придется использовать камни переноса. Не жалей денег.
Бимбола кивнула, округлив глаза от любопытства. Я заметила, что перед уходом она украдкой взглянула на запечатанное письмо, на котором моей торопливой рукой был выведен адрес:
Настала ночь перед моим Первым Указом, а маски Лучезарных так и не были найдены. Я мерила шагами комнату в башне, пытаясь избавиться от парада смертей в голове.
– Император не знает слабость Леди, – сказала я, теребя концы платка для сна.
Она так и не закончила сбор своих Одиннадцати, а значит, ее могли убить и не помазанные. Олугбаде требовалось только выяснить, как именно.
– Вероятно, он перепробует все доступные способы, пока не угадает, – произнесла я едва слышно. Конец платка превратился в растрепанный клубок ниток. – Ей будет больно. Даже если она не умрет, то все равно будет чувствовать боль. Джит, я… я не знаю, что мне…
Он прижал меня к груди, но напряжение не ушло.
– Дайо и другие будут рады увидеть тебя снова, – пробормотал он. – Они в Детском Дворце, готовятся к твоей церемонии прямо сейчас. Когда я ушел, Камерон и Тео спорили о том, сможет ли Камерон тайком пронести туда детеныша суриката.
Я слабо рассмеялась, пытаясь отвлечься от тяжелых мыслей.
– Зачем?
– Кам считает, что тебе не помешает эмоциональная поддержка.
