– Тебе нельзя быть одной! – крикнул он. – Не сейчас. Ты рискуешь.
Я проигнорировала его и не сбавляла шаг, пока мы не достигли моей комнаты в северной башне.
Барабан Айеторо лежал возле окна, рядом с зеркалом Леди. Я схватила инструмент, лихорадочно оглядевшись.
– Мне нужно что-нибудь острое.
Несколько месяцев назад, когда я ранила Дайо, я сама попросила, чтобы мне в руки не давали никакого оружия.
Санджит озадаченно снял с пояса один из скимитаров и протянул мне.
Он смотрел, как я разрезаю барабан Айеторо: оттуда вывалилось несколько смятых кусочков бумаги, исписанных круглым почерком на староаритском… а затем на пол, звякнув, упали два предмета.
Дрожащими руками я подняла маски и повернула их на свет. Они были сделаны в форме голов львиц, и на каждой было выгравировано слово:
Маски ревели воспоминаниями о бьющихся сердцах, о звонких голосах девочек Кунлео, о Лучезарных, которые отказывались молчать.
На маске императрицы имелось несколько полосок, символизирующих членов Совета, помазанных Леди, и данную ей при рождении неуязвимость.
На маске принцессы полоска была только одна – ярко-красная. Неуязвимость, с которой я родилась: горение.
– Их всегда было четыре, – прошептала я. – Два правителя и два наследника. Лучезарные. Все они.
Перед внутренним взором вспыхнула картина: фреска на потолке библиотеки Айеторо. Пересекающиеся золотые диски. Два солнца, окруженные сцепленными руками, – символ объединенного Аритсара.
Санджит оставался спокойным.
– После того, что случилось в зале, – сказал он, наклоняясь, чтобы прижаться к моим губам своими, – сомневаться в тебе будет только последний глупец.
– Тебе не стоит целовать меня, – хихикнула я нервно. – Я все еще проклята. Все еще опасна.
– Очень, – согласился он. – Очень, очень опасна. И теперь об этом знает весь Аритсар.
Он поцеловал меня снова, и я задрожала от смеха. Сердце оглушительно стучало в груди.
– Таддас, конечно, не смирится, – сказала я, когда мы отстранились, чтобы глотнуть воздуха. – У него уйдет какое-то время, но в конечном итоге он найдет способ отменить мой указ. Я ничего не достигла.
– Ты завоевала сердца людей. – Санджит погладил меня пальцем по лбу, на который теперь падали завитки волос, больше не сдерживаемые короной. – Не говоря уже об Имперской Гвардии. Воины помнят, что ты сделала для капитана Бунми, кроме того, они никогда не хотели исполнять указ Таддаса. Неважно, как император попытается запятнать твое имя: Аритсар не откажется от надежды, которую ты дала ему сегодня. Во всяком случае, не без борьбы.
Он улыбнулся и коснулся маски наследной принцессы с надписью
– Тебе стоит призвать ее силу. Назвать по имени.
Я набрала воздуха в грудь, помня, как маска Дайо вспыхивала светом. Это было последнее испытание: последнее доказательство наличия у меня Луча.
– Ладно, – пробормотала я. –
Тут на лестничной площадке раздались шаги. Санджит прижал меня к себе, положив руку на скимитар, но это оказалась Кира, ворвавшаяся в комнату.
– Император, – выдохнула она. – Он приговорил Леди к смерти. Она на Небесах и будет казнена в течение часа! – Зрачки Киры расширились. По щекам катились слезы. – Мне так жаль, Тарисай.
У подножия лестницы в Небеса путь нам преградил воин.
– Прошу прощения, Ваши Святейшества. – Он запнулся, поглядев на меня, Санджита и Киру. – У меня приказ от императора. Все, кому позволено присутствовать на казни, уже находятся наверху. Если хотите, можете понаблюдать во дворе… вместе с остальн…
С быстротой змеи я схватила его за шею и тут же отпустила.
Он отшатнулся, выставив копье:
– Ваше Святейшество. Почему вы…
– Что тебе приказали?
Он моргнул и нахмурился, потирая голову.
– Я… простите, Ваши Святейшества. Я не помню.
– Тогда дай нам пройти, – огрызнулась я, и мы втроем пронеслись мимо воина, бросившись вверх по лестнице.
На площадке стояли еще стражники. Я забрала воспоминания у одного, пока Санджит и Кира сдерживали остальных троих.
– Мы их задержим, Тар, – сказал Санджит. – Иди.
Я распахнула железную дверь и выбежала под безжалостное солнце Небес.
Олугбаде и Одиннадцать Помазанников полукругом стояли вокруг Леди – высокой и бесстрастной, как сама башня. Все, за исключением императора, держали в руках луки, целясь ей в сердце. Воин бил в барабан, отбивая обратный отсчет.
– Нет! – закричала я.
Только барабанщик вздрогнул. Одиннадцать и Олугбаде оставались совершенно неподвижны: Луч императора объединял их сознания, не позволяя отвлекаться. В сотнях футах внизу во дворе кишели зрители, которые, щурясь, наблюдали за казнью.
