– Мне никогда не требовался священный титул, чтобы защищать тебя, братец, – признался он и улыбнулся Дайо, глядя на свежий порез на ладони. – Но я приму любое имя, которое ты мне дашь, лишь бы оставаться возле тебя.
Затем Дайо представил нас толпе придворных и кандидатов, и они уважительно преклонили колени.
Я моргнула.
– Они не должны кланяться. Только не мне.
– Разумеется, должны, – ответил Дайо, переплетая наши пальцы. – Ваше Святейшество.
Мир снаружи скандировал мое имя, но все, чего мне хотелось – это вздремнуть.
– Благодарим за посещение Эбуджо, Ваше Святейшество. Ох, неужели я вас вижу?
– Прости, – пробормотала я. Как долго этот ребенок стоит на коленях? Я прищурилась, разглядывая со своего позолоченного трона мальчика с недостающим передним зубом. – Что ты сказал?
Возле меня улыбались названые братья и сестры, к которым тоже подходили просители. Я понятия не имела, как остальным советникам Дайо удавалось сохранять хорошее настроение, принимать подарки и поздравления, целовать маленьких детей, которых совали им в лицо, и так далее. Мы почти ничего не ели в течение многих часов.
Мы безостановочно путешествовали по империи уже целый год. Когда Дайо помазал последнего члена Совета, добросердечного Затулу из Джибанти, мы отправились в благотворительный тур: пересекали пески, снега и саванны, и в каждом городе нас приветствовали люди, которыми мы однажды будем править.
Все завершилось здесь, в священном городе Эбуджо, где советники, из поколения в поколение, получали официальные титулы.
По улицам нас развозили на передвижных платформах, запряженных ручными львами с заплетенными гривами. Радостные крики толпы и бой барабанов заглушали даже мои собственные мысли.
– Не переставайте махать им, – велела Мбали перед церемонией. – Улыбайтесь. О вас будут рассказывать внукам и правнукам. Вы больше не люди: каждый из вас – нация и живая история.
Дорога к храму была усеяна горожанами, облаченными в лучшие праздничные одежды. В воздухе чувствовался аромат духов, дети бросали на дорогу лепестки цветов – золотистые, красные и белые. Гриоты били в барабаны и трясли маракасами.
Под этот ритм жители Эбуджо пели новую версию известной народной песни Аритсара:
Но я не могла думать ни о чем другом, кроме ужасной головной боли.
– Вы в порядке, Ваше Святейшество? – спросил меня мальчик, до которого дошла очередь в храме, и неловко переступил с ноги на ногу.
У меня все поплыло перед глазами, но я натянула на лицо улыбку и кивнула:
– Что это у тебя?
Мальчик застенчиво вложил в мою руку тряпичную куклу.
– Это вы. Я сшил ее из своей лучшей туники. Она мне мала, мама хотела продать одежду на тряпки, но я не разрешил.
Туловище куклы было сделано из темно-коричневого льна и очень походило сложением на меня. Над улыбкой-швом беззаботно сияли пуговичные глаза, а на голове имелись косички из черной шерсти.
Сердце болезненно кольнуло. От куклы в мою ладонь передалось воспоминание о дрожащих пальцах мальчика, с волнением орудующих иголкой: он случайно укололся, когда мастерил тряпичную игрушку. Я заставила маленькую Тарисай поклониться, и мальчик рассмеялся.
– Спасибо, – сказала я. – Откуда ты узнал, как я выгляжу?
– У нас на семейном постоялом дворе есть групповой портрет, Ваше Святейшество. Торговец привез его из столицы. На холсте изображены вы, принц Экундайо, Королевский Медведь и остальные советники принца. Иногда мы оставляем под картиной кукурузу. Или корни маниока, или пальмовое вино.
Я подняла бровь:
– Зачем?
– В качестве подношений, – выпалил он и заморгал, будто я задала вопрос, ответ на который очевиден. – Чтобы люди собрали хороший урожай.
Я открыла рот – и тотчас закрыла его. Перед храмом выстроилась очередь из представителей знати и простолюдинов со всего континента. Чужие глаза жадно следили за переливами моего украшенного драгоценными камнями одеяния, за блеском радужных бусин на запястьях и шее, за бликами золотых браслетов на плечах. Мне стало неуютно. Они ведь знают, что я обычная смертная… верно?
