[4] Фрау Киргхоф. В первой половине 19 века известная в Санкт-Петербурге гадалка. Точные сведения о ее биографии не известны.
[5] Письмо А.С. Грибоедова С. Н. Бегичеву. 4 сентября 1817. Петербург.
[6][6]В младенческом возрасте остался сиротой. Воспитывался в Пажеском корпусе, откуда в 15 лет был выпущен без аттестата за скандальные проделки (гомосексуальное поведение). В 1830-е годы сожительствовал в Москве с другим «светским шалуном» И.С. Гагариным. Они являлись друзьями Луи Геккерна, и возможно были с ним в интимных отношениях.
«Князь Долгоруков принадлежал к аристократическим повесам в дурном роде, которые уж редко встречаются в наше время. Он делал всякие проказы в Петербурге, проказы в Москве, проказы в Париже. На это тратилась его жизнь. Это был избалованный, дерзкий, отвратительный забавник, барин и шут вместе». Герцен «Былое и думы».
В младенческом возрасте остался сиротой. Воспитывался в Пажеском корпусе, откуда в 15 лет был выпущен без аттестата за скандальные проделки (гомосексуальное поведение). В 1830-е годы сожительствовал в Москве с другим «светским шалуном» И.С. Гагариным. Они являлись друзьями Луи Геккерна, и возможно были с ним в интимных отношениях.
«Князь Долгоруков принадлежал к аристократическим повесам в дурном роде, которые уж редко встречаются в наше время. Он делал всякие проказы в Петербурге, проказы в Москве, проказы в Париже. На это тратилась его жизнь. Это был избалованный, дерзкий, отвратительный забавник, барин и шут вместе». Герцен «Былое и думы».
[7] Подлинный текст письма, главного начальника Третьего отделения графа Бенкендорфа А.Х.
[8] Подлинный текс письма, Гончаровой Н.Н. орфография сохранена.
Главный врач психоневрологического диспансера Александр Иванович Тургенев принял звонок. Выслушав Александра Сергеевича, довольно улыбнулся. Один из признаков успешного лечения и выздоровления больного — это его доверие к врачу. Договорились о встрече.
— Мне часто кажется, что всё это Лукоморье я вижу в предсмертном бреду, — на приеме мрачно пожаловался Пушкин психиатру, — мне страшно за Наташу, за детей.
Александр Иванович, разглядывал прилично одетого, аккуратно постриженного, отлично выбритого, посвежевшего и немного пополневшего поэта. А хорошо тебя Наташка выхолила, подумал Тургенев.
— Вы только Наталье Николаевне, не говорите, что она бред, — серьезно посоветовал Тургенев, — тогда возврат в реальность будет для вас крайне болезненным.
— Вы утверждаете, что вам страшно за будущее Наталье Николаевны и ваших детей, там, откуда вы попали к нам раненым? — спросил Тургенев, встал и предложил:
— Пойдемте Александр Сергеевич, я вам покажу, что такое настоящий страх и ужас безнадежности.
Они шли по дому скорби, но внешне ничего скорбного и ужасного тут не было, электрический свет был мягким рассеивающим, стены хорошо покрашены и красиво разрисованы полевыми цветочками, ламинат был новым приятного солнечного цвета. Всё было чистым и аккуратным. По коридору не суетясь ходили медицинские работника и небуйные тихие больные в казенных пижамах или своих спортивных костюмах. Зашли в палату,
— Добрый вечер, Александр, — вежливо поздоровался врач с больным,
— Добрый, — спокойно ответил сидевший на койке больной в казенной пижаме. Никаких внешних признаков безумия, он не проявлял и тут же с достоинством попросил:
— Александр Иванович, распорядитесь о смене диеты, мне это вареное и пареное, без соли и сахара, уже поперек горла стоит,
— У вас обострение гастрита, — строго ответил врач, — минимум месяц диета, а там посмотрим, что анализы покажут,
— Вот оно какое, это бессмертие, — рассмеялся больной, — в одной жизни ты Сын Бога и Владыка ойкумены, а потом выклянчиваешь у лекаря кусок жареного мяса,
— По мнению части историков, — серьезно сказал Тургенев, — именно невоздержанность в еде и злоупотребление алкоголем свели вас в могилу,
— Что за вздор, — вскрикнул больной, — меня просто отравили! А этих историков как Каллисфена [1] надо заковать в цепи и уморить, чтобы всякую чушь не писали.
Больной пристально посмотрел на Пушкина, властно обращаясь к Тургеневу потребовал:
— Представите мне вашего спутника,
— Это поэт и историк Пушкин Александр Сергеевич, — церемонно сказал Тургенев и обращаясь к Пушкину представил больного:
— А это Александр Македонский,
— Очень приятно, — смущенно пробормотал Пушкин,
— А вот мне нет, — скандально ухмыльнулся Македонский, — поэт-это Гомер, все остальные ничтожества лижущие руки царям, а историков в цепи и на диету, только вареное и пареное в минимальных количествах, но каждые два часа.
Услышав «ничтожество» Пушкин вскипел и хотел дать резкую отповедь Александру Македонскому, но Тургенев его опередил:
— У нас в Лукоморье Пушкина ценят выше Гомера, — строго сказал он и врачебным тоном безжалостно добавил:
— Я смотрю у вас рецидив? Смирительная рубашка и нейролептики, вот что заставит вас уважать и любить нашего Пушкина,
— Такой любви и таких почитателей мне не надо, — отверг этот план, успокоившийся поэт, — ну нравиться Македонскому Гомер и ради Бога,