Обстоятельства, при которых умерла Бланш Стреве, потребовали всякого рода тяжелых формальностей, но в конце концов нам разрешили похоронить ее. Дэрк и я вдвоем в экипаже провожали похоронную колесницу на кладбище. Туда мы ехали шагом, а назад быстрой рысью, и для меня было нечто ужасное в том, что кучер погонял своих лошадей. Казалось, в этом находило себе выражение общее равнодушие к умершей. Время от времени я видел мчавшуюся перед нами пустую колесницу, и наш кучер тоже погонял свою пару, чтобы не отставать. Я сам чувствовал желание выкинуть поскорее из головы всю эту историю. Мне начинала надоедать эта трагедия, которая в сущности не касалась меня, и, стараясь убедить самого себя, что я хочу развлечь Стреве, я с облегчением стал говорить на другие темы.
– Не думаете ли вы, что вам хорошо бы уехать на время? – сказал я. – Что может удерживать вас в Париже?
Он ничего не ответил, но я безжалостно продолжал:
– У вас есть какие-нибудь планы на ближайшее будущее?
– Нет.
– Вы должны постараться связать снова порванные нити. Почему бы вам не отправиться в Италию и не поработать там?
Опять он ничего не ответил, но на этот раз меня спас кучер. Придержав лошадей, он наклонился к нам и что-то сказал: я не мог разобрать его слов и высунулся из окна кареты; он спрашивал, куда нас везти. Я попросил его остановить лошадей на минутку.
– Пойдемте со мной и позавтракаем вместе, – сказал я Дэрку. – Я скажу, чтобы нас отвезли на площадь Цигаль.
– Нет, не могу. Я хочу зайти в студию.
Я колебался несколько секунд.
– Хотите, чтобы я пошел с вами?
– Нет, я предпочел бы побыть один.
– Хорошо.
Я сказал кучеру, куда ехать, и среди возобновившегося молчания мы двинулись дальше. Дэрк не был в студии с того несчастного утра, когда Бланш отвезли в больницу. Я был рад, что он отказался от моего общества и, проводив его до двери, ушел с облегчением. Мне доставляло новую радость шагать по улицам Парижа, и я улыбающимися глазами смотрел на толпу, бегущую в разных направлениях.
День был теплый, солнечный, и я чувствовал более острое наслаждение жизнью; я не мог бороться с этим. Я постарался забыть Стреве и его печали. Мне хотелось только радоваться.
Я не видел его почти неделю. Затем он явился как-то часов около семи вечера и потащил меня обедать. Он был одет в глубокий траур, и на его котелке была широкая полоса крапа. Даже носовой платок его был с черной каймой. Его траурные одежды заставляли думать, что он потерял в одной катастрофе сразу всех своих родных, какие только были у него, даже троюродных кузенов. Его полнота и толстые красные щеки совсем не гармонировали с его строгим трауром. Какая жестокость была в том, что даже его страшное несчастье носило в себе что-то шутовское. Он сказал мне, что намерен уехать, но не в Италию, как я советовал, а в Голландию.
– Уезжаю завтра. Может быть, мы видимся с вами в последний раз.
Я высказал свое одобрение его плану, и он слегка улыбнулся.
– Пять лет не был я дома. Я почти забыл свой дом. Я думал, что я так далеко ушел от всего своего прошлого, что мысль о возвращении в отцовский дом пугала меня; но теперь я чувствую, что это мое последнее убежище.
Он был измучен, разбит, и его влекло к прошлому, к нежности материнской любви. Он бодро выносил свою комичность все эти годы, но теперь, казалось, она стала для него тяжким бременем; последний удар – измена Бланш – лишил его упругости, позволявшей ему весело относиться к своему шутовству. Он уже не мог больше смеяться с теми, которые смеялись над ним: он чувствовал себя отверженным. Он рассказал мне о своем детстве в маленьком кирпичном домике, о чистоплотности, превратившейся у его матери почти в страсть. Ее кухня была чудом порядка и опрятности. Все было всегда на своем месте, и нигде вы не могли бы найти ни пылинки. Чистота действительно была ее манией. Я отчетливо видел в своем воображении маленькую аккуратную старушку со щечками, похожими на яблоки, работающую с утра до ночи из года в год, чтобы сохранить свой дом в чистоте и порядке. Отец его, высокий сухощавый старик, скупой на слова, упорно работал всю свою жизнь, о чем говорили его жилистые руки с сучковатыми пальцами; по вечерам он читал вслух газету, в то время, как его жена и дочь, теперь вышедшая замуж за капитана рыболовного судна, не желавшие терять ни одной минуты, склонялись над шитьем. Никогда ничего не случалось в этом маленьком городке, оставшемся позади бежавшей вперед цивилизации, и годы спокойно следовали один за другим, пока не приходила смерть, подобная другу, приносящему отдых тем, кто работал так усердно.