– Может быть, она хочет видеть кого-нибудь другого? – спросил Дэрк тихо, почти шепотом.
– Она говорит, что хочет только одного: чтобы ее оставили в покое.
Руки Дэрка делали какие-то странные движения, как будто они не были частью его тела, а жили самостоятельно.
– Не можете ли вы сказать ей, что если она хочет видеть кого-либо другого, то я его приведу? Я хочу одного, чтобы она была счастлива.
Сестра посмотрела на него своими спокойными, добрыми глазами, перед которыми прошли все ужасы и все страдания мира, но которые все же сохранили перед собой видения безгрешного мира и остались ясными.
– Я скажу ей, когда она немного успокоится.
Дэрк, переполненный состраданием, умолял ее передать это сейчас же.
– Это может вылечить ее. Заклинаю вас, спросите ее сейчас.
Со слабой улыбкой жалости сестра вошла обратно в комнату. Мы услышали ее тихий голос и затем другой голос, которого я не узнал, ответил:
– Heт! Нет! Нет!
Сестра снова вернулась и покачала головой.
– Так это она говорила? – спросил я. – Ее голос звучал так странно.
– По-видимому, ее голосовые связки сожжены кислотой.
Дэрк издал тихий крик ужаса. Я попросил его уйти и подождать меня у входа: я хотел спросить кое-что у сестры. Он не задал мне никаких вопросов и молча вышел. Казалось, он потерял всякую волю: он был точно послушный ребенок.
– Она не сказала вам, почему она это сделала? – спросил я.
– Нет, она не хочет разговаривать. Она все время спокойно лежит на спине. Часами лежит, не двигаясь. Но все время плачет. Ее подушка вся мокрая. Она так слаба, что не может держать платок, и слезы время льются по ее лицу.
У меня вдруг мучительно сжалось сердце. Я бы мог убить Стриклэнда в эту минуту, и голос мой дрожал, когда я прощался с сестрою. Я нашел Дэрка ожидающим меня на лестнице. Казалось, он ничего не видел и заметил меня только когда, когда я тронул его за руку. Мы молча шли по улицам. Я старался представить себе, что могло принудить эту несчастную женщину к такому страшному шагу. Я полагал, что Стриклэнд знал о случившемся, так как полиция наверное была у него и ему пришлось дать показания. Я не знал, где он теперь находился. Вероятно, вернулся на свой чердак, служивший ему мастерской. Странно, почему она отказывалась его видеть. Может быть, она не хотела посылать за ним, зная, что он не придет. Я думал о том, в какую бездну жестокости должна была она, заглянуть, чтобы в ужасе искать спасения в смерти.
Следующая неделя была ужасна. Стреве дважды в день ходил в больницу справляться о жене, которая по-прежнему отказывалась его видеть; сначала он уходил успокоенный, обнадеженный, потому что ему говорили, что ей как будто лучше, а затем – в полном отчаянии, потому что произошли осложнения, которых с самого начала боялся доктор и положение стало безнадежно. Сестра относилась сочувственно к его горю, но ей нечем было утешить его. Бедная женщина лежала неподвижно, отказывалась говорить, со взором, точно обращенным внутрь, как будто она следила за приближающейся смертью. Теперь вопрос был только в одном или двух днях; и когда однажды поздно вечером Стреве пришел ко мне, я знал, что он пришел сказать, что она умерла. Он был совершенно измучен. Его говорливость оставила его, наконец, и он молча опустился на диван. Я чувствовал, что все слова сожаления излишни и оставил его лежать спокойно. Я боялся, что ему покажется бессердечным, если я буду читать, и я просто сидел у окна, куря трубку, пока он не заговорил.
– Вы были очень добры ко мне, – сказал он наконец. – Все были добры.
– Глупости, – сказал я, немного смущенный.
– В больнице мне сказали, что я могу подождать. Мне дали стул, и я сидел в коридоре у ее двери. Когда она потеряла сознание, мне разрешили войти. Рот и подбородок у нее были обожжены кислотой. Ужасно было видеть ее нежную кожу в ранах. Она умерла очень спокойно; я не заметил, пока мне не сказала сестра.
Он был слишком измучен, чтобы плакать. Неподвижно лежал он на спине, точно никакой силы не осталось больше в его теле. И вдруг я заметил, что он заснул. За всю неделю это был его первый естественный сон. Природа, порой такая жестокая, иногда бывает милостива. Я укрыл его и потушил свет. Утром, когда я проснулся, он все еще спал. Он даже не шевельнулся. Его золотые очки блестели на его носу.