– Когда консьержка сегодня утром поднялась наверх в студию, чтобы передать какое-то письмо, ей никто не открыл на звонок. Она услыхала, что кто-то стонет в квартире. Дверь оказалась незапертой, и она вошла. Бланш лежала на постели. Ей было очень плохо. На столе нашли бутылку со щавелевой кислотой.
Стреве закрыл лицо руками и со стоном раскачивался взад и вперед.
– Она была в сознании?
– Да. О, если б вы знали, как она страдает! Я не вынесу этого. Не вынесу. Он громко прокричал последнюю фразу.
– Черт возьми, вам и нечего выносить, – закричал я нетерпеливо. – Пусть она все это выносит.
– Как вы можете быть таким жестоким?
– Что же вы сделали?
– Консьержка послала за доктором и за мной и заявила в полицию. Я как-то дал консьержке двадцать франков и просил ее послать за мной, если что случится.
Он помолчал с минуту; я видел, что ему мучительно говорить о том, что нужно было рассказать.
– Когда я пришел, она не хотела говорить со мной: требовала, чтобы меня увели. Я клялся, что все простил, но она не хотела слушать. Она пыталась разбить голову об стену. Доктор сказал мне, что я не должен оставаться при ней. Она все кричала: «Уведите его!» Я ушел и стал ждать в студии. Когда приехала карета скорой помощи и ее положили на носилки, меня заставили уйти в кухню, чтобы она не знала, что я не ушел.
Пока я одевался (Стреве непременно хотел, чтобы я сейчас же вместе с ним отправился в больницу), он рассказал мне, что устроил жене отдельную комнату, чтобы избавить ее от тяжелой обстановки общей палаты. По дороге он объяснил мне, почему желал моего присутствия: если она по-прежнему откажется видеть его, то, может быть, согласится увидеть меня. Он умолял меня повторить ей опять, что он по-прежнему любит ее; что он ни в чем не упрекает ее и только хочет одного помочь ей. Он не будет предъявлять к ней никаких требований и, когда она поправится, не будет настаивать на ее возвращении к нему; она будет совершенно свободна. Но, когда мы пришли в больницу (серое безотрадное здание, от одного вида которого болезненно сжималось сердце) и после долгого путешествия из одной канцелярии в другую по бесконечным лестницам и длинным пустым коридорам нашли доктора, в палате которого находилась Бланш, он сказал нам, что у пациентки слишком тяжелое положение, чтобы можно было допустить к ней кого-нибудь. Доктор был маленький бородатый человек, в белом халате с резкими манерами. Он, очевидно, смотрел на это происшествие, как на обыкновенный случай, и взволнованные родственники были для него только несносными и беспокойными людьми, с которыми надо было обращаться сурово и твердо. И все было так заурядно: истеричка поссорилась со своим любовником и хватила яду; это случалось постоянно. Сначала он думал, что Дэрк был причиной несчастья, и был с ним излишне груб. Но когда я объяснил, что Дэрк – муж, готовый все простить, доктор быстро взглянул на него любопытным испытующим взором. Мне показалось, что во взгляде его мелькнула насмешка. Правда, у Стреве была типичная наружность обманутого мужа. Доктор слабо пожал плечами.
– Непосредственной опасности нет, – сказал он в ответ на наш вопрос. – Неизвестно, сколько она успела выпить. Может быть, она отделается только испугом. Женщины часто пытаются убить себя из-за любви, но обычно они заботятся о том, чтобы их попытка не достигла цели. Это, по большей части, жест, чтобы возбудить у любовника жалость или страх. В его тоне звучало ледяное презрение. Было очевидно, что для него Бланш Стреве только единица, которую он прибавит к статистической таблице самоубийств города Парижа, в текущем году. Он был занят и не мог больше тратить на нас времени. Он сказал нам, чтобы мы пришли в такой-то час на следующий день, и, если Бланш будет лучше, муж будет допущен к ней.
Не знаю, как мы пережили этот день. Стреве не мог выносить одиночества, и я измучился от тщетных усилий развлечь его. Я повел его в Лувр, и он делал вид, будто рассматривает картины, но мне было ясно, что мысли его были постоянно с женой. Я принудил его поесть и после завтрака уговорил прилечь, но спать он не мог. Он охотно принял мое предложение остаться на несколько дней у меня. Я предложил ему книги для чтения, но, прочитав две-три страницы, он ронял книгу и тоскливо смотрел в пространство. В течение вечера мы сыграли бесконечное количество партий в пикет, и, чтобы не разочаровывать меня, он делал вид, что заинтересован игрою. В конце концов я дал ему наркотическое средство и он погрузился в беспокойный сон.
Когда мы вторично пришли в больницу, мы увидели сестру. Она сказала нам, что Бланш как будто немного лучше, и пошла спросить, не хочет ли она видеть своего мужа. Мы услышали голоса в комнате, где лежала Бланш. Вернувшись, сестра сказала, что больная отказывается видеть кого бы то ни было. Мы попросили сестру узнать, но хочет ли Бланш видеть меня, но и на это последовал отказ. У Дэрка задрожали губы.
– Я не смею настаивать, – сказала сестра. Она слишком слаба. Может быть, через день или два она переменит свое решение.