Торопливо он вынул из кармана ключ, открыл дверь и вошел. У квартиры не было заброшенного вида. Аккуратность его жены была одной из черт ее характера, которая особенно нравилась ему; его собственное воспитание приучило его любить порядок; когда он увидел доказательство ее инстинктивного желания сохранить каждую вещь на предназначенном для нее месте, он почувствовал, как сердце его переполнилось теплотой. Спальня имела такой вид, как будто она только что ушла из нее; щетки были аккуратно разложены на туалетном столе, по одной с каждой стороны гребня; кто-то убрал постель, на которой она провела последнюю ночь в студии; ее ночная сорочка, вложенная в маленький чехол, лежала на подушке. Невозможно было поверить, что она никогда больше не войдет в эту комнату.
Ему захотелось пить, и он пошел в кухню за водой. Здесь тоже все было в полном порядке. На полке стояли тарелки, на которых обедали они со Стриклэндом в последний раз в вечер ссоры. Тарелки были аккуратно вымыты. Ножи и вилки положены в ящик. Под стеклянной крышкой лежал остаток сыра, и в жестяной коробке – корка хлеба. Она делала свои покупки ежедневно покупала только необходимое, так что ничего из провизии не оставалось на следующий день.
Стреве знал по справкам, данным ему в полиции, что Стриклэнд ушел из дому сейчас же после обеда, и тот факт, что Бланш все вымыла и прибрала, как обычно, наполнил его ужасом. Ее методичность делала ее самоубийство более обдуманным. Ее самообладание было ужасно. Мучительная боль пронизала его, колени задрожали, и он чуть не упал. Вернувшись в спальню, он бросился на кровать. Он выкрикивал ее имя:
– Бланш! Бланш!
Мысль о ее страданиях была невыносима. Ему вдруг представилось, как она стояла в своей крохотной кухоньке, – кухня была чуть побольше буфета, – мыла тарелки и стаканы, вилки и ложки, чистила ножи на доске, и затем, разложив все по местам, сполоснув раковину, повесила сушить полотенце – оно до сих пор висело там серой разорванной тряпкой; потом она оглянулась вокруг, чтобы убедиться, все ли чисто и аккуратно. Он видел, как она опустила рукава, сняла передник, он висел за дверью на гвозде – и взяла бутылку с кислотой, чтобы пойти с ней в спальню.
Эти картины заставили его соскочить с кровати и броситься вон из комнаты. Он вошел в студию. Там было темно, потому что занавески на большом окне были спущены, и он быстро поднял их; из его груди вырвалось рыдание, когда он одним взглядом охватил комнату, где он был так счастлив. И здесь ничего не изменилось. Стриклэнд был равнодушен к окружающей его обстановке и жил в чужой студии, не подумав изменить в ней что-либо. Она была обдуманно-артистична. Отражала идею Стреве, как и чем должен окружать себя художник. На стенах висели куски старинной парчи; рояль был покрыт куском шелка, поблекшего, но прекрасного; в одном углу стояла копия Венеры Милосской, в другом – Венеры Медицейской. В разных местах висели итальянские шкафчики с дельфтским[19] фарфором и барельефы. В красивой золотой раме висела копия картины Веласкеза «Иннокентий Х», которую Стреве сделал в Риме, и другие картины Стреве, все в роскошных рамах, повешенные так, чтобы производить наиболее выгодное впечатление. Стреве всегда гордился своим вкусом. Он никогда не переставал ценить изысканную обстановку своей студии, и, хотя теперь вид ее был для него точно кинжал в сердце, он сам того не замечая, слегка передвинул столик в стиле Людовика XV, который был одним из его сокровищ. Вдруг взгляд его упал на какое-то полотно, прислоненное лицом к стене. Оно было большего размера, чем его полотна, и он удивился, зачем оно здесь. Он повернул его и наклонил к себе, чтобы лучше разглядеть. Это был этюд нагой женщины. Сердце его быстро забилось: он мгновенно понял, что это одна из картин Стриклэнда. Он сердито отбросил ее обратно к стене – чего ради он оставил ее здесь? – но от его резкого движения картина упала на пол лицом вниз. Чья бы ни была картина, он не мог оставить ее на полу в пыли, и он поднял ее; и вдруг его охватило любопытство. Он решил как следует рассмотреть ее, поставил полотно на мольберт и отошел на несколько шагов.