– Мой отец желал, чтобы я сделался плотником, как и он. В течение пяти поколений в нашем роду это ремесло передавалось от отца к сыну. Может быть, это-мудрость жизни – идти по стопам своего отца, не оглядываясь ни направо, ни налево. Когда я был маленьким мальчиком, я говорил, что женюсь на дочери шорника, который жил рядом с нами. Она была маленькой девочкой с голубыми глазами и льняной косичкой: она держала бы мой дом в безупречном порядке, У меня был бы сын, который продолжал бы мое дело. Стреве вздохнул и замолчал. Он задумался, вероятно, над картиной того, что могло бы быть, над спокойствием той жизни, от которой он отказался, и сердце его наполнилось тоской.
– Мир суров и жесток. Мы появляемся здесь известно почему, и уходим, неизвестно куда. Мы должны смириться. Мы должны увидеть красоту в тишине и спокойствии. Должны пройти через жизнь так скромно, чтобы судьба не приметила нас. Будем стараться приобрести любовь простых, неискушенных людей. Их неведение лучше, чем все наше знание. Будем молчаливы, будем довольны своим уголком, скромным и тихим, как они. В этом-мудрость жизни.
Я понимал, что в этих словах находит свое выражение его надломленный дух, и был возмущен его самоотречением. Но я не стал спорить.
– Что заставило вас стать художником? – спросил я
– Он пожал плечами. Началось с моего увлечения рисованием. В школе я получал за рисунки награды. Матушка очень гордилась моим талантом и подарила мне ящик с акварельными красками. Она показывала мои рисунки и пастору, и доктору, и судье. Они послали меня в Амстердам на экзамены по соисканию стипендии, и я получил ее. Матушка – бедная душа! так была горда, и хотя сердце ее разрывалось при мысли о необходимости расстаться со мной, но она улыбалась и не показывала мне своей печали. Она очень радовалась тому, что сын ее будет художником. Родители мои берегли каждый грош, копили деньги для меня, чтобы я мог учиться, и, когда моя первая картина была выставлена, они все приехали в Амстердам посмотреть на нее: отец, мать и сестра. Мать плакала, глядя на картину. – Добрые глаза Стреве заблестели. – Теперь на каждой стене нашего старого дома висит по одной моей картине в прекрасной золоченой раме.
Он сиял счастливой гордостью.
Я вспомнил его бездушные картины с их живописными крестьянами, кипарисами и оливковыми деревьями. У них верно был странный вид в пышных рамах на стенах крестьянского домика.
– Добрая душа! Она думала, что осчастливила меня, сделав меня художником, но, в конце концов, может быть, для меня было бы лучше, если бы осуществилось желание отца и я был бы теперь хорошим плотником.
– Ну, а теперь, когда вы знаете, что может дать искусство, хотели бы вы изменить свою жизнь? Могли бы вы отказаться от того наслаждения, которое искусство дает вам?
– Искусство – величайшая вещь в мире, – ответил он после паузы.
Он с минуту смотрел на меня, точно размышляя о чем-то и колеблясь, и наконец, сказал:
– Вы знаете, что я был у Стриклэнда?
– Вы?!.
Я был поражен. Я был уверен, что вид Стриклэнда должен быть невыносимым для него. Стреве слабо улыбнулся.
– Вы же знаете, что у меня нет гордости.
– Что вы хотите сказать этим?
Он рассказал мне удивительную историю.
Когда я расстался с ним после похорон бедной Бланш, Стреве с тяжелым сердцем вошел в дом. Что-то побуждало его пойти в студию; какое-то смутное желание помучить себя, но в то же время он страшился тех мучений, которые ожидали его. С трудом поднялся он по лестнице; казалось, ноги отказывались держать его; У двери он долго стоял, стараясь собрать все свое мужество, чтобы войти. Он почувствовал себя дурно. У него явилось желание сбежать по лестнице, догнать меня и попросить вместе с ним войти в студию; ему почудилось, что там есть кто-то. Он вспомнил, как часто он, бывало, ждал так у двери одну-две минуты, чтобы отдышаться, и как от глупого нетерпения увидеть Бланш у него снова захватывало дыхание. Видеть ее было для него радостью, которая никогда не теряла своей яркости, и даже, уйдя из дому на час, он так волновался при мысли, что увидит ее, точно был разлучен с ней целые месяцы. Он вдруг перестал верить, что она умерла. Все случившееся было только сном, ужасным сном; вот он повернет ключ, откроет дверь и увидит ее, слегка склонившуюся над столом в грациозной позе женщины с картины Шардана «Молитва перед едой», которая всегда казалась ему изумительной.