Я чувствовал, что самое лучше для него было оставить свое прошлое позади. Я надеялся, что его горе, сейчас казавшееся ему невыносимым, будет смягчено временем, а милосердное забвение поможет ему нести дальше бремя жизни. Он еще молод и может быть через несколько лет будет оглядываться назад с печалью, в которой уже не останется ничего мучительного. Рано или поздно он женится на какой-нибудь хорошей и доброй женщине у себя в Голландии и будет счастлив. Я был в этом уверен. Невольно я улыбнулся при мысли о том количестве плохих картин, которые он успеет нарисовать прежде, чем умрет. На следующий день я проводил его в Амстердам.
В течение следующего месяца, занятый собственными делами, я не видел никого из тех, кто так или иначе был связан с этой печальной историей, и перестал думать о ней. Но как-то раз, когда я быстро шел по какому-то делу, я обогнал Чарльза Стриклэнда. При виде его я вспомнил весь тот ужас, о котором очень хотел бы забыть, и меня охватило внезапное отвращение к виновнику этой катастрофы. Я кивнул ему, потому что было бы ребячеством пройти мимо, не кланяясь, и быстро поспешил своей дорогой. Но через минуту я почувствовал на плече чью-то руку.
– Вы очень торопитесь, – сказал он дружески.
Это было характерно для него: он всегда был любезен с теми, кто показывал нежелание встречаться с ним, а мой холодный поклон не мог оставить в нем никакого сомнения на этот счет.
– Да, – ответил я коротко.
– Я пойду с вами, – сказал он.
– Зачем? – спросил я.
– Чтобы насладиться вашим обществом.
Я не ответил, и он молча пошел рядом со мной. Так мы шли приблизительно с четверть мили. Это становилось смешным. Наконец мы подошли к какому-то писчебумажному магазину, и я решил, что мне нужно купить бумаги. Это было бы предлогом отделаться от него.
– Мне нужно зайти сюда, – сказал я. – Прощайте.
– Я подожду вас.
Я пожал плечами и вошел в магазин. Там я вспомнил, что французская бумага плоха и что не стоит обременять себя ненужной покупкой, если все равно я не достиг своей цели. Я спросил то, чего, как я знал, не имелось в магазине, и через минуту вышел на улицу.
– Вы нашли то, что вам было нужно? – спросил он.
– Нет.
Мы шли молча и скоро вышли на площадь, где скрещивалось несколько улиц.
– Вы куда идете? – спросил я.
– Туда, куда и вы, – сказал он, улыбаясь.
– Я иду домой.
– Я пойду с вами и выкурю у вас трубку.
– Вы могли бы подождать приглашения, – холодно возразил я.
– Я бы и ждал, если бы у меня были какие-нибудь шансы получить его.
– Вы видите эту стену перед вами? – спросил я.
– Да.
– В таком случае, я думаю, для вас должно быть очевидно, что я не желаю вашего общества.
– Признаюсь, я смутно подозревал это.
Я не мог удержаться и усмехнулся. Это один из недостатков моего характера; мне нравятся те люди, которые заставляют меня смеяться. Но я постарался взять себя в руки.
– Я считаю вас презренным человеком. Вы – самое омерзительное животное из всех, каких я, к моему несчастью, когда-либо встречал. Почему вы ищете общества того, кто ненавидит и презирает вас?
– Дорогой мой, почему вы думаете, черт возьми, что мне в какой-либо мере интересно ваше мнение о моей персоне?
– Ну, идите вы к черту, – сказал я еще более злобно, потому что почувствовал, что мои ответы неубедительны, – я не желаю знать вас!
– Вы боитесь, что я испорчу вас?
Его тон заставил меня почувствовать, что я ставлю себя в смешное положение. Я знал, что он посматривает на меня искоса с насмешливой улыбкой.
– Вероятно, вам деньги нужны? – заметил я дерзко.
– Я был бы отъявленным дураком, если б думал, что есть какая-нибудь надежда занять у вас.
– Если вам плохо, то вы должны благодарить за это самого себя.
Он усмехнулся.
– В сущности, я нравлюсь вам, потому что даю вам случай выказать себя мудрым и глубоко нравственным.
Я закусил губу, чтобы не рассмеяться. В том, что он сказал, было много неприятной правды; в моем характере есть еще черта, заслуживающая порицания: мне доставляет удовольствие общество таких людей, хотя бы безнравственных, которых я могу поучать и стыдить. Я почувствовал, что мое отвращение к Стриклэнду улетучивается и что я, только делая усилие над собой, могу сохранить прежний тон. Я сознавал мою нравственную слабость, но не мог не видеть, что мое осуждение Стриклэнда было теперь, пожалуй, позой. И я знал, что если я чувствовал это, то он своим чутким инстинктом уже все угадал. Он, конечно, молчаливо подсмеивался надо мной. За ним осталось последнее слово; я не знал, что ответить, и хотел спасти свое достоинство тем, что пожал плечами и погрузился в молчание.