Мы подошли к дому, в котором я жил. Я не просил его войти и стал подниматься по лестнице, не произнося ни слова. Он шел за мной по пятам и вошел ко мне. Он еще ни разу не был у меня, но он не удостоил ни одним взглядом мою комнату, над обстановкой которой много поработал, стараясь сделать ее красивой. На столе стояла жестяная коробка с табаком, и Стриклэнд, вынув из кармана трубку, немедленно набил ее. Он сел на единственный стул и стал раскачиваться на нем взад и вперед.
– Если вы решили быть здесь, как дома, почему вы не сядете в кресло? – спросил я раздраженно.
– Чего ради вы заботитесь о моем удобстве?
– Я забочусь не о вас, – возразил я, – а только о самом себе. Мне делается неудобно, когда я вижу, что кто-нибудь сидит на неудобном стуле.
Он усмехнулся, но не двинулся с места. Курил молча, не обращая на меня внимания, и, по-видимому, о чем-то размышлял. Я не понимал, зачем он пришел ко мне. Писателя всегда смущает инстинкт (пока долгая привычка не притупит чувствительность), заставляющий его интересоваться особенностями человеческой натуры так неудержимо, что его моральное чувство бессильно бороться с этим. Писатель испытывает художественное удовлетворение при созерцании зла, и это немного пугает его. Но искренность принуждают его признаться, что хотя он и осуждает известные поступки, но его интерес к мотивам их несравненно сильнее его отвращения. Выдержанный характер, доведенный до своего логического завершения, восхищает автора, создавшего такой образ, а в этом уже есть вызов закону и порядку. Я думаю, что Шекспир писал Яго с наслаждением, которого он не испытывал, создавая нежный образа Дездемоны, сотканный из лунных лучей. Может быть, создавая свои отрицательные типы, писатель удовлетворяет этим инстинкты, глубоко коренящиеся в нем, привычки и обычаи цивилизованного общества только загнали их в таинственные изгибы подсознательного… Облекая образы, созданные его воображением, в плоть и кровь, он дает жить той части самого себя, которая не находит других способов для своего выявления. Испытываемое им при этом удовлетворение есть своего рода освобождение. Писатель более склонен узнать, как все произошло, чем судить случившееся.
В моей душе был самый искренний ужас перед Стриклэндом, и рядом с этим – холодное любопытство раскрыть мотивы его поведения. Он поражал меня, и я жаждал узнать, как он относится к трагедии, которая из-за него разыгралась в жизни людей, выказавших ему столько доброты. Я смело пустил в ход скальпель.
– Стреве сказал мне, что картина, которую вы написали с его жены, – самая лучшая из всех ваших вещей.
Стриклэнд вынул трубку изо рта, и улыбка засветилась в его глазах.
– Я работал над ней с большим наслаждением.
– Почему же вы отдали ее?
– Я ее окончил. Больше она мне не нужна.
– Вы знаете, что Стреве едва не уничтожил ее?
– Конечно, она не совершенство.
Он помолчал с минуту, потом снова вынул трубку изо рта и усмехнулся.
– Вы знаете, что этот человек приходил ко мне?
– Разве вы не были тронуты тем, что он сказал вам?
– Нет. По-моему, это было чертовски глупо и сентиментально.
– Полагаю, что из вашей памяти уже улетучилось, что вы разбили его жизнь, – заметил я.
Он задумчиво теребил бороду.
– Он очень плохой художник.
– Но очень хороший человек.
– И великолепный повар, – прибавил Стриклэнд насмешливо.
Его бесчувственность была бесчеловечна, и в негодовании, охватившем меня, я нисколько не желал смягчать свои слова.
– Из простого любопытства я хотел бы, чтобы вы мне сказали, чувствовали ли вы хоть малейший намек на раскаяние из-за смерти Бланш Стреве?
Я ожидал подметить в его лице какую-нибудь перемену, но оно оставалось равнодушным.
– Почему я должен был раскаиваться?
– Ну, позвольте мне выложить перед вами факты. Вы умирали, и Дэрк Стреве взял вас к себе в дом. Он ухаживал за вами, как мать. Он жертвовал для вас своим временем, удобствами и деньгами. Он вырвал вас из когтей смерти.
Стриклэнд пожал плечами.
– Глупый маленький толстяк наслаждается, помогая другим. В этом его жизнь.
– Допустим, что вы не обязаны питать благодарности к нему, но думаю, вы и не должны были отбивать у него жену? До вашего появления на сцене они были счастливы. Почему вы не могли оставить их в покое?
– А почему вы думаете, что они были счастливы?
– Это было очевидно.
– Вы – парень проницательный. Неужели вы думаете, что она могла ему простить то, что он для нее сделал?
– Что вы хотите этим сказать?
– Разве вы не знаете, почему он женился на ней?
Я покачал головой.
– Она была гувернанткой в семье какого-то римского князя, и сын князя ее соблазнил. Она думала, что он женится на ней, но родители его выгнали ее на улицу. Она ожидала ребенка и пыталась покончить с собой. Стреве нашел ее и женился на ней.
– Это похоже на него. Я не знаю никого, у кого было бы более сострадательное сердце.