Я часто размышлял, почему такая неподходящая пара оказалась мужем и женой, но подобное объяснение никогда не приходило мне в голову. Так вот в чем, может быть, причина странного характера любви Стреве к своей жене! Я всегда замечал в его чувстве к ней нечто большее, чем страсть. Я вспомнил, как мне всегда казалось, что ее замкнутость скрывает в себе что-то: теперь я понимал, что в этом было больше, чем желание скрыть тайну, которой она стыдилась. Ее спокойствие было подобно печальной тишине, внезапно наступившей на острове, над которым промчался ураган. Ее веселость была веселостью отчаяния. Стриклэнд прервал мои размышления замечанием, глубокий цинизм которого испугал меня.
– Женщина может простить мужчине любое зло, которое он причинил eй, – сказал он, – но она никогда не простит ему тех жертв, которые он принес ради нее.
– Вы можете быть спокойны на этот счет; вам, конечно, не грозит опасность вызвать мстительность женщин, которые сколько-нибудь приблизятся к вам.
Улыбка скользнула на его губах.
– Вы всегда готовы пожертвовать вашим принципом ради острого словца, – ответил он.
– Что же случилось с ребенком?
– Он родился мертвым через три или четыре месяца после их женитьбы.
Тогда я подошел к вопросу, который больше всего интриговал меня.
– Можете вы мне сказать, на что вам нужна была Бланш Стреве?
Он так долго не отвечал, что я хотел уже повторить вопрос.
– Почем я знаю? – сказал он наконец. Она меня не выносила. Это меня забавляло.
– Понимаю.
И вдруг он рассердился.
– Черт возьми! Просто я хотел ее.
Но он сразу овладел собой и посмотрел на меня с улыбкой.
– Сначала она была в ужасе.
– Вы сказали ей?
– Не было никакой необходимости. Она знала… Я никогда не говорил ни слова. Она была постоянно в страхе. Наконец я взял ее.
Не знаю почему, но в тоне, которым он произнес это, я странным образом почувствовал силу его желания. Оно было неудержимо и страшно. Его жизнь была страшно оторвала от всего материального, и его тело по временам точно жестоко мстило его духу. Внезапно получал преобладание сатир, таившийся в нем, и дух его был беспомощен в борьбе с инстинктом, у которого было все могущество первобытных сил природы. Этот инстинкт захватывал его так, что у него в душе не оставалось места ни для благоразумия, ни для благодарности.
– Но зачем вы хотели увести ее с собой? – спросил я.
– Нисколько я не хотел, – отвечал он, нахмурясь.
– Когда она сказала, что уходит со мной, я был так же удивлен, как и Стреве. Я сказал ей, что, когда, она мне наскучит, ей придется уйти, и она ответила, что она согласна и на этот риск. – Он помолчал немного: – у нее было удивительное тело, а я хотел написать обнаженную фигуру. Когда я кончил писать, модель меня больше не интересовала.
– А она любила вас всем сердцем!
Он вскочил и стал ходить взад и вперед по маленькой комнате.
– Не нужно мне любви. У меня нет времени для нее. Любовь – это слабость. Я – мужчина, и иногда мне нужна женщина. Когда я удовлетворю свою страсть, я свободен и могу отдаться своему делу. Я не могу преодолеть своего желания, но я ненавижу его; оно держит в плену мой дух; я жду того времени, когда я буду свободен от желаний и смогу отдаться беспрепятственно моей работе. Потому что слабые не способны ни на что, кроме любви, они и придали ей слишком раздутое значение. Они хотят убедить нас, что в этом вся жизнь. А это лишь незначительная часть жизни. Я понимаю голод тела. Это нормально и здорово. А любовь – это болезнь. Эмоции – орудия моего наслаждения; но я не выношу их претензий быть нашими помощниками, товарищами, сотрудниками.
Я никогда не слыхал, чтобы Стриклэнд столько наговорил за один раз. Слова его были полны страстным негодованием, но я не беру на себя трудной задачи точно передать его слова. Его словарь был беден, и у него не было дара строить речь: чтобы высказать свою мысль, он прибегал к восклицаниям, гримасам и банальным, избитым фразам.
– Вам нужно было бы жить в те времена, когда женщина была собственностью мужчины, а мужчины – повелителями рабынь, – сказал я.
– Это просто означает, что я вполне нормальный человек.
Я не мог не рассмеяться на такое замечание, сказанное вполне серьезно. Но он, расхаживал взад и вперед по комнате, словно зверь в клетке, продолжал говорить, стараясь выразить то, что он чувствовал. Связное изложение давалось ему с большим трудом.