– Есть особый тип женщины: она не успокоится до тех пор, пока не овладеет вашей душой. Потому что она слаба, она жаждет безусловного господства над другим, и ничто меньшее не может удовлетворить ее. Ее ум ограничен, и она, питая отвращение к отвлеченностям, истинный продукт мещанства, занята материальными вещами и ревнует к идеалу. Дух мужчины блуждает среди высочайших сфер вселенной, а мещанка стремится запереть его в круг своей чековой книжки. Помните вы мою жену? Так вот я видел, как Бланш понемногу повторяла те же самые уловки. С бесконечным терпением готовилась она опутать меня сетями и связать. Она хотела низвести меня до своего уровня. Она не ценила меня; хотела только, чтобы я принадлежал eй. Она готова была сделать для меня все, что угодно, кроме единственной вещи, которую я хотел: оставить меня в покое.
Я помолчал несколько мгновений.
– А вы задумывались о том, что будет делать Бланш, когда вы оставили ее?
– Она могла вернуться к Стреве, – сказал он раздраженно. – Он готов был принять ее.
– Вы бесчеловечны, сказал я. – Толковать с вами об этих вещах так же бесполезно, как описывать цвета слепорожденному.
Он остановился против моего кресла и смотрел на меня сверху вниз с презрительным удивлением.
– А вы действительно озабочены судьбой Бланш Стреве? Вам не безразлично, жива она или умерла?
Я задумался над вопросом, потому что желал ответить вполне правдиво и искренно.
– Возможно, что и во мне мало сочувствия к людям и я довольно равнодушен к ее смерти. Но я не могу не думать о ней. Жизнь могла дать ей многое. Ужасно, что она оборвала ее таким жестоким образом. Я стыжусь, что недостаточно потрясен этим.
– У вас нет мужества признаться в том, что вы думаете. Жизнь не имеет цены. Бланш Стреве покончила с собой не потому, что я оставил ее, а потому, что она была безумная, неуравновешенная женщина. Но мы достаточно говорили о ней. Она была совершенно незначительной личностью. Пойдемте, я покажу вам свои картины.
Он говорил со мной так, как говорят с ребенком, которого надо развлечь. Я был зол не столько на него, сколько на себя. Я думал о счастливой мирной жизни в уютной студии на Монмартре, живо вспомнил Стреве и его жену, их простоту, доброту и гостеприимство; какая жестокость, что эта счастливая идиллия была разрушена безжалостной случайностью; но самым жестоким было то, что действительно все это не имело ни для кого никакого значения. Жизнь шла по-прежнему, и ничто ни на волос не изменилось. Я думал о том, что Дэрк – человек не столько глубокого чувства, сколько быстрой возбудимости впечатлительности – скоро забудет обо всем, и жизнь Бланш, начавшаяся бог весть с какими надеждами и мечтами, погибнет бесследно, точно жизни этой и не было никогда. Все казалось бессмысленным и ненужным.
Стриклэнд нашел свою шляпу и стоял, глядя на меня.
– Вы идете?
– Почему вы ищете знакомства со мной? – спросил я.
– Вы знаете, что я ненавижу и презираю вас.
Он добродушно засмеялся.
– Вы ссоритесь со мной только потому, что знаете, как мне чертовски безразлично ваше мнение обо мне.
Я почувствовал, как щеки мои вспыхнули от внезапного гнева. Этого человека невозможно было заставить понять, что его бесчувственный эгоизм возмутителен. Мне хотелось пробить броню его невозмутимого равнодушия. Но я знал, что в конце концов он прав. Бессознательно, может быть, мы оцениваем свою власть над людьми на основании того, насколько они считаются с нашими мнениями о них, и ненавидим тех, на кого мы не оказываем никакого влияния. Это, пожалуй, самая горькая обида для человеческой гордости. Но я не хотел показать ему, что его слова задели меня.
– Может ли человек совершенно не интересоваться другими людьми? – сказал я, обращаясь скорее к себе, чем к нему. – Вся жизнь наша связана с другими. Нелепо пытаться жить только собой и для себя. Рано или поздно вы сделаетесь старым, больным, утомленным и тогда поползете обратно в стадо. Не будет ли вам стыдно, когда вы почувствуете в вашем сердце жажду уюта и людского сочувствия? Вы стремитесь к невозможному. Все то, что есть в вас человеческого, затоскует по обыкновенным человеческим отношениям.
– Пойдемте и посмотрите мои картины.
– Думаете вы когда-нибудь о смерти?
– А зачем мне о ней думать? Не все ли равно?
Я посмотрел на него. Он стоял передо мной неподвижно, с насмешливой улыбкой в глазах; но сквозь все это, на одно мгновенье, я вдруг почувствовал присутствие страстного, страдающего духа, стремящегося к чему-то большему, чем все, что может быть понято в связи с материей. Я подглядел мучительные поиски неизреченного. Я посмотрел на человека, стоящего передо мной, одетого в какие-то лохмотья, с большим носом и блестящими глазами, с рыжей бородой, растрепанными волосами, и меня пронзило странное ощущение, что это только оболочка, что передо мной бесплотный дух.
– Ну, пойдемте смотреть ваши картины, – сказал я.