Я не понимал, почему Стриклэнд внезапно предложил мне показать их, но обрадовался этому случаю. Человека разоблачают его работы. При соприкосновении с людьми в обществе человек показывает вам такую внешность, которую ему желательно показать, и вы можете составить верное представление о нем только на основании мелких поступков, которых он сам не замечает, и по беглым выражениям на его лице, о которых он и не подозревает. Но некоторые так искусно носят маску, что через известный промежуток сами начинают верить, что они именно то, чем хотят казаться.
Но в своей книге или картине человек беззащитно раскрывается. Его претенциозность лишь подчеркивает его пустоту. Написанное красками железо похоже на железо, но на деле оказывается лишь краской. Никакие претензии на оригинальность не могут скрыть посредственности. Зоркому наблюдателю даже случайная мелкая работа человека открывает глубочайшие тайны его души.
И, карабкаясь по бесконечным лестницам дома, где жил Стриклэнд, признаюсь, я был слегка взволнован. Мне казалось, что я на пороге необычайных событий. Я с любопытством осмотрел его комнату. Она была меньше и унылее, чем осталась в моей памяти. Я невольно подумал, что сказали бы при виде ее мои друзья-художники, требующие себе больших студий и клянущиеся, что они не могут работать, если не будут окружены известным комфортом.
– Вам лучше стать здесь, – показал он место, откуда, по его мнению, картины были освещены более выгодно.
– Вы, разумеется, не желаете, чтобы я говорил? – спросил я.
– Нет, черт возьми! Лучше попридержите свой язычок.
Он ставил картину на мольберт, давая мне возможность посмотреть на нее минуты две, затем снимал и ставил другую. Думаю, он показал мне полотен тридцать. Это были результаты его работ за шесть лет, то есть за все то время, как он писал. Он не продал ни одной своей работы. Полотна были различного размера; самые маленькие были натюрморт и самые большие – пейзажи. Было штук шесть и портретов.
– Это все, – сказал он наконец.
Мне очень хотелось бы иметь право сказать, что я сразу признал тогда их красоту и необычайную оригинальность. Теперь, когда я снова видел многие из них, а остальные хорошо знаю по репродукциям, я удивляюсь, что тогда, при первом взгляде на них, я был горько разочарован. Я ни на мгновение не почувствовал того странного волнения, вызывать которое свойственно подлинному искусству. Картины Стриклэнда произвели на меня удручающее впечатление, и навсегда останется факт, служащий мне укором, что я даже не подумал купить хоть одну из них. Я пропустил редкое счастье. Большинство картин Стриклэнда находится теперь в музеях, а остальные составляют драгоценную собственность богатых меценатов. Я стараюсь найти оправдание для себя. Я думаю, что мой вкус хорош, но я сознаю, что он не отличается оригинальностью. Я мало понимаю в живописи я иду по дорожкам, которые проложены для меня другими. В это время я преклонялся перед импрессионистами. Я мечтал купить Сислея и Дагаса и я обожал Манэ. Его «Олимпию» я считал величайшей картиной нашего времени, а «Завтрак на траве» глубоко волновал меня. Эти произведения казались мне последним словом живописи. Я не буду описывать картин, которые Стриклэнд показал мне. Описания картин всегда скучны, а кроме того картины эти хорошо знакомы всем, кто интересуется искусством. Теперь, когда его работы оказали такое громадное влияние на современную живопись, когда его последователи тщательно изучили ту область, которую он стал исследовать первый, – картины его и при первом взгляде на них встречают в зрителе уже известную подготовку к их восприятию, а я, – это нужно помнить, – раньше не видал ничего подобного.