Прежде всего меня неприятно поразило то, что мне показалось неуклюжестью его техники. Привыкнув к рисунками старых мастеров и будучи убежден, что Энгр был величайшим рисовальщиком последнего времени, я думал, что у Стриклэнда очень плохой рисунок. Помню его натюрморт: «Апельсины на блюде». Меня неприятно поразило, что блюдо было не совсем круглое, а апельсины кривые и придавленные. Портреты его всегда были немного больше нормальной величины, и это придавало им безобразный вид. Мне казалось, что все его лица походили на карикатуры. Они были написаны совсем по-новому. А его пейзажи поразили меня еще более. Два или три полотна изображали лес в Фонтенбло и некоторые улицы Парижа. Мое первое впечатление было, что они могли быть нарисованы пьяным извозчиком. Я был в полном недоумении. Краски мне казались чересчур резкими. У меня осталось впечатление от всего виденного, как от нелепого, непонятного фарса. Теперь, когда я смотрю назад, меня больше чем когда-либо поражает тонкое чутье Стреве. Он увидел с самого начала, что здесь была революция в искусстве, и он первый признал гения, перед которым теперь преклоняется весь мир. Но если я был поражен и сбит с толку, то это не значит, что я не получил никакого наслаждения. Даже я, при моем колоссальном невежестве, не мог не почувствовать, что здесь – новая, настоящая сила, ищущая проявить себя. Я был возбужден и заинтересован. Я чувствовал, что эти картины говорили о чем-то важном для меня, но я не мог объяснить, что это было. Картины казались мне безобразными, но намекали, не открывая полностью своей тайны, на что-то значительное и громадное. Они были странно мучительны. Они вызывали волнение, которое я не мог проанализировать Они говорили нечто, не поддающееся объяснению словами. Мне представлялось, что Стриклэнд смутно видит какую-то духовную сущность в материальных вещах, такую странную, что он мог только намекнуть о ней в неясных символах. Как будто он нашел в хаосе вселенной новую форму и неуклюже, в тоске, пытался показать ее. Я видел мятущийся дух, стремящийся выразить себя. Я повернулся к нему.
– Может-быть, вы ошиблись при выборе способа выражения?
– Какого дьявола вы хотите этим сказать?
– Я чувствую, что вы пытаетесь высказать что-то, я не совсем понимаю что именно, но я не уверен в том, что живопись лучший посредник для выявления того, что вас мучает.
Я ошибался, воображая, что, увидя картины Стриклэнда, я получу ключ к пониманию его странной личности. Они лишь усилили то удивление, которое он вызывал во мне. Таинственность еще больше сгустилась вокруг него. Одно только казалось мне ясным, – а может, и это было фантазией, что он страстно старался освободиться от какой-то силы, которая захватила его. Но что это была за сила и к какому освобождению он стремился, оставалось неясным. Каждый из нас одинок в этом мире. Каждый заперт в бронзовой башне и может общаться со своими товарищами только знаками, а знаки не имеют общего значения, и смысл их смутен и неточен. Мы делаем жалкие усилия передать другим сокровища нашего сердца, но наши ближние не в состоянии принять их, и мы бредем одиноко, бок-о-бок друг с другом, но не вместе, не понимая своих спутников и оставаясь непонятыми ими. Мы напоминаем собой людей, живущих в стране, язык которой они знают настолько слабо, что, хотя у них много интересных, прекрасных мыслей, которыми они могли бы поделиться, они все же обречены вести пошлые разговоры из учебника. В их уме сверкают блестящие мысли, а они могут сказать только, что зонтик тетки садовника находится в доме. В конце концов у меня осталось впечатление о чрезвычайном усилии выразить какое-то состояние души, и в этом усилии – так мне казалось – нужно было искать объяснения тому, что приводило меня в полное недоумение.
Было очевидно, что краски и формы имели такое значение для Стриклэнда, которое было непонятно ему самому. Он ощущал властную потребность передать то, что чувствовал, и он творил краски и формы с этим единственным намерением. Он не колебался упрощать или даже искажать то, что он видел, если этим путем мог подойти ближе к тому неизвестному, которое он искал. Факты были ничто для него, так как под грудой случайностей, ничем не связанных между собою, он искал что-то, имеющее для него особое значение. Точно он узнал душу вселенной и должен был выразить ее. Хотя эти картины смущали меня, я не мог не заразиться тем чувством, которым они были насыщены, и не знаю почему, я почувствовал к Стриклэнду – менее всего я мог ожидать этого – непобедимое сострадание.
– Теперь я знаю, почему вы поддались вашей страсти к Бланш Стреве, – сказал я.
– Почему?