– Кто такой Красный? – спросил доктор у окружавшей его толпы.
Несколько человек подошли к нему и объяснили, что так они называют англичанина-художника, который живет с Атой в горном ущелье, в семи километрах от этого места. Доктор узнал по описанию Стриклэнда. Но туда нужно идти пешком, а доктор не может ходить пешком, потому они и не допускали к нему девушку.
– Признаюсь, – сказал доктор, повернувшись ко мне, – я колебался. Мне нисколько не улыбалась перспектива сделать четырнадцать километров пешком по плохой тропинке и потерять надежду вернуться в этот вечер в Папити. Кроме того, Стриклэнд был мне не симпатичен. Он был лентяй, бесполезный тунеядец, который предпочитал жить с туземкой, чем зарабатывать себе на жизнь, как все мы это делаем. Monsieur[25], мог ли я знать, что в один прекрасный день мир признает его гением. Я спросил девушку, разве он не в состоянии сам прийти ко мне, и просил рассказать, что с ним. Но она не отвечала. Я настаивал, может быть, раздраженно, тогда она опустила глаза и заплакала. Я пожал плечами. В конце концов ведь это мой долг – пойти, и я пошел вслед за девушкой. Настроение доктора, конечно, не улучшилось, когда он подошел к дому, весь в поту, умирая от жажды. Ата ждала его и вышла к нему навстречу.
– Прежде чем я стану осматривать кого бы то ни было, дайте мне пить, или я умру от жажды, – закричал он. – Ради бога, дайте мне кокосовый орех.
Ата позвала мальчика: он быстро взобрался на кокосовую пальму и сбросил спелый орех. Ата просверлила дырочку в скорлупе, и доктор долго пил освежающий напиток. Затем он закурил папиросу и пришел в лучшее настроение.
– Ну, где же Красный? – спросил он.
– Там, в доме, пишет картину. Я не говорила ему, что вы придете.
– На что он жалуется? Если он достаточно здоров, чтобы работать, то, значит, он был достаточно здоров и для того, чтобы спуститься в Таравао и избавить меня от этой проклятой прогулки. Я полагаю, что мое время не менее ценно, чем его.
Ата молчала и вместе с мальчиком проводила доктора до дому. Девушка, которая привела его, сидела на веранде, и здесь же полулежала старуха у стены и крутила папиросы. Ата указала на дверь. Доктор, раздраженный странным поведением всех, толкнул дверь и увидал Стриклэнда, занятого чисткой палитры. На мольберте стояла картина. Стриклэнд, без одежды, только в парео, стоял спиной к двери, но быстро обернулся, когда услышал стук сапог. Он бросил на доктора сердитый взгляд. Очевидно, он был удивлен, увидя доктора, и разгневан этим вторжением. Но доктор едва не ахнул: ноги его приросли к полу, и он смотрел на Стриклэнда, не спуская глаз. Этого он не ожидал. Его охватил ужас.
– Вы входите без особых церемоний, – сказал Стриклэнд. – Что вам нужно от меня? Доктор взял себя в руки, но ему потребовалось большое усилие, чтобы заговорить. Все его раздражение прошло, и он чувствовал только всепоглощающую жалость.
– Я – доктор Кутра. Я был в Таравао, у старой правительницы, и Ата послала за мной, чтобы осмотреть вас.
– Ата – просто дура. У меня были в последние дни какие-то ревматические боли и маленькая лихорадка, но все это пустяки и скоро пройдет. Как только кто-нибудь из здешних отправится в Папити, я попрошу купить мне хины.
– Посмотрите на себя в зеркало.
Стриклэнд взглянул на доктора, улыбнулся и подошел к маленькому дешевому зеркалу в тоненькой деревянной раме, которое висело на стене.
– Ну, что же дальше?
– Разве вы не замечаете странной перемены в вашем лице? Не видите, что ваши черты увеличились утолстились, и у вас вид… как бы это описать вам? Книги называют это леонтиазисом – львиным ликом. Mon pauvre ami, я должен сказать вам, что у вас ужасная болезнь.
– У меня?
– Если вы посмотрите на себя в зеркало, вы увидите типичные признаки проказы.
– Вы шутите? – сказал Стриклэнд.
– Я был бы счастлив, если б мог шутить.
– Вы действительно думаете, что у меня проказа?
– К несчастью, в этом нет никакого сомнения.
Доктору Кутра приходилось многих приговаривать к смерти. Но его всегда охватывал непобедимый ужас, когда он выполнял это. Он чувствовал, какая бешеная ненависть должна охватить приговоренного человека, когда он сравнивал себя с доктором, цветущим и полным здоровья человеком, у которого есть бесценная привилегия жизни. Стриклэнд, молча смотрел на него уже обезображенный отвратительной болезнью. Никакого волнения нельзя было заметить на его лице.
– Они знают? – спросил он, наконец, указывая на тех, кто сидел на веранде в странном, необычном для туземцев молчании.
– Туземцы хорошо знают признаки этой болезни, – сказал доктор. – Они боялись сказать вам.
Стриклэнд шагнул к двери и посмотрел на сидевших на веранде. Вероятно, в его лице было нечто страшное, потому что все вдруг разразились громкими воплями и криками, а затем жалобно застонали и заплакали. Стриклэнд не произнес ни слова. Он смотрел на них несколько секунд, затем вернулся в комнату.
– Как долго я протяну, по вашему мнению?
– Кто знает? Иногда болезнь продолжается двадцать лет. Это счастье, если она протекает быстро.